Глава 11 · К небесам высоко, в реку глубоко, а приходится вертеться, как некуда деться

Лесь ахнул всем телом, судорожным, ледяным вздохом. Из его рта вырвалось облачко не пара, а чего-то сизого, студенистого. Оно повисело в воздухе и рассеялось.

И его сердце, сжатое в ледяном кулаке, отозвалось. Не ровным боем, а серией глухих, хаотичных ударов. Редких, мучительных, но ударов.

Крада отдернула руку, едва не падая навзничь. Голова кружилась, она сделала это. Не растопила лёд, но пробила в нём дыру.

Дверь скрипнула. На пороге с охапкой шкур стоял хозяин. Попятился, увидев бледную, окровавленную Краду, Леся, расписанного зловещё подсыхающими рунами, и… с лёгким румянцем на скулах.

— Он… дышит, — прошептал мужик.

— Грейте шкурами, — выдохнула Крада, с трудом поднимаясь. — Только не сразу все, постепенно накидывайте, к печи близко не нужно его. И… привяжите. Верёвками к лавке.

— Чего?

— Привяжите. Когда отогреется… Может, то, что проснётся, и не он будет.

— Как так? — охнул мужик.

— Я не уверена, — отрезала Крада. — Никогда с таким не сталкивалась, на всякий случай. И дайте мне тряпицу… И золы печной.

Пока Митрич суетился, она стояла, прислонившись к притолоке, прижимая тряпку к своей ране, и смотрела на чёрное пятно на полу. Это было оно. Тот самый холод. Но капля лишь тысячная доля, остальное всё ещё внутри.

Она выиграла время, может, неделю, может, несколько суток. Лёд только чуть посторонился, уступив натиску чужой горячей крови. А это значило, что причина — сила, сковавшая его, — никуда не делась.

Крада вышла на морозный воздух, на ходу заматывая окровавленную ладонь обрывком холстины. Толпа ждала её у калитки, лица напряжённые.

— Жив он, — выдохнула Крада.

Загомонили разом и облегчённо. Кто-то просто радовался, а кто-то опять начал подстрекать на всеобщий поход за кречетом.

Людва вытолкнула на середину перепуганного бледного Варьку.

— Говори!

— Это не Волег, — промямлил он, но тут же понял, что его не слышат в общем гаме, выпрямился, решившись, крикнул громко: — Не Волег! Лёдволк, он на меня… Прямо передо мной… Такой… — Мальчишка передёрнулся. Он был сильно испуган, и рассказ давался ему нелегко. — А Лесь между нами… А тот… Прямо сквозь него. Как блазень. И Лесь упал, а тот исчез…

— Это что ещё за зверь? — раздался детский голос из толпы.

— Не знаю, — выдавил Варька, глотая воздух. — Он… Как тень. Только белая. Из инея. И холод от него… Такой, что дышать нельзя. Он на меня глянул… Глаза пустые… И пошёл. А Лесь… Лесь меня за спину оттолкнул и… И встал. А лёдволк сквозь него прямо! Не обошёл, а как будто Лесь из воздуха был. И Лесь упал. А тот… Растворился.

Варька замолчал, уткнувшись лицом в рукав Людвы. В толпе воцарилась тяжёлая, леденящая тишина. Наверное, понятнее было бы: чужой кречет навёл нездешний холод на парня, обидевшего его хозяйку. А тут какие-то неведомые лёдволки…

— Твой кречет, он… — видимо, кто-то решил так же. — Он тут явно…

— Не трогайте моего кречета, — зло полыхнула взглядом Крада по толпе. — И вообще мой Волег вам не по зубам.

— А то ж… — протянул недоверчиво всё тот же голос. Крада высмотрела невысокого мужичка в старой собольей куцавейке. Тот явно затаил зуб на кречета. И пусть себе, в небе Волегу охотников нет, он сам кого хочешь поймает. А на земле… Он знает теперь, будет осторожнее.

Тишина после рассказа Варьки треснула, расколовшись на несколько тревожных потоков. Одни качали головами, вспоминая бабушкины сказки про ледяных духов. Другие, особенно те, кто гонялся за птицей, смотрели с явным недоверием — слишком уж вовремя вывернулся этот ледволк. Третьи просто стояли, потерянные, не зная, чему верить.

Крада чувствовала раскол. Её маленькая победа была хрупкой, как лёд проруби.

— Слушайте все! — голос Дрона, негромкий, но твёрдый, на секунду перекрыл шёпот. — Лесь жив, это правда. И мальчишка не врёт, я по глазам вижу. Беда пришла, и птица тут ни при чём. А коли так — надо думать, что делать. Стоять толпой да переругиваться — делу не поможет.

Его слова подействовали. Это был голос своего, деревенского, не пришлой ведуньи. Толпа притихла, перестала расползаться.

— Так что предлагаешь? — спросил седой старик.

— Леся сторожить, — сказал Дрон. — Парням, кто покрепче, дежурить по двое. С железом и огнём. Нечисть всякая огня боится.

Предложение было простым и дельным. Не бежать сломя голову в лес, а организовать оборону. Лица вокруг стали выражать скорее сосредоточенность, чем панику.

Крада почувствовала, как спадает острое напряжение. Но её собственная тревога не уходила. Лесь был жив лишь благодаря её крови и воле, и то ненадолго. А Варька… Она посмотрела на мальчика. Он слушал Дрона, но взгляд его был пустым, уставшим, будто весь испуг за день вытянул из него душу.

Людва обняла сына за плечи.

— Пойдём домой, — тихо сказала она. — Ты вымотался.

— И ты иди, — кивнул Дрон Краде. — Спасибо, что друга вытащила. Без тебя бы… не справились. А насчёт птицы… — он бросил взгляд на мужичка в куцавейке, — не тронем. Пока.

Это было не полное доверие, но перемирие. На сейчас — достаточно.

Они пошли обратно к избе Людвы, обходя стороной ещё кучкующихся людей. За спиной Крада слышала, как Дрон раздаёт указания: «Ты с Витьком первую смену берите, от заката до полуночи… Печку в сторожке растопить…»

В избе Людвы было тихо и темно, только тлеющие угли чуть подсвечивали горницу. Варька, скинув шубейку, свалился на пол у печки и почти сразу уснул тяжёлым, беспокойным сном. Людва молча поставила перед Крадой миску с похлёбкой.

Крада ела, не замечая вкуса. За окном окончательно стемнело. В деревне, вопреки обыкновению, не слышно было ни лая собак, ни перекличек соседей. Все сидели по домам, прислушиваясь к скрипу снега за ставнями и к собственному страху.

* * *

Крада спала чутко, как зверь в лесу, — кожей ощущая чужую тоску. Она сама была раной, что не затянулась, и потому боль Варьки тянулась к ней, как железо к магниту. К привычному запаху хлебной закваски и древесного духа из прикрытой заслонкой печи примешалось что-то постороннее, густое и пахучее, как бульон из старой кости. Варька на полатях ворочался, стонал сквозь сон — негромко, по-щенячьи жалобно, и Крада вдруг поняла — пахнет страхом.

Девушка открыла глаза, потому что словно внезапно потянуло ледяным сквозняком, хотя все двери и окна в избе были не просто плотно заперты на ночь, но ещё и проложены в щелях ветошью.

Варька сидел на полу возле печки. Луна, пробиваясь сквозь заиндевевшее стекло, выхватывала его из темноты. Он был похож на балаганную ляльку с обрезанными нитями. Лицо — маска из воска, гладкая и неживая. Но в глубине расширенных зрачков плясали отражения — не комнаты, а чего-то иного: черной воды, колышущихся водорослей.

— Варь, — тихо окликнула Крада, но тут же замолчала, осознав, что не нужно его сейчас звать. Вот совсем не нужно.

Босые пятки шлепнули по холодному полу. Не одеваясь, в одной тонкой рубахе, пошел к двери. Она подалась беззвучно, колыхнувшись, как шкура какого-то большого темного зверя, расступившаяся, чтобы пропустить своего.

Крада накинула тулуп. Волег на шестке рванулся вперед, перья встали дыбом. Девушка резко взмахнула рукой: «Стой!». Птица замерла, сжавшись в комок яростного безмолвия.

Крада вышла за мальчиком и обмерла: луна залила всё вокруг синевой старого серебра. Деревня спала сном заколдованных, застывших в ледяном янтаре, а под этим мертвенным светом казалась кладбищем с ровными рядами белых изб-надгробий. Снег хрустел под ногами Варьки с жутким, костным звуком. Он шел не как человек, а как все та же лялька, которая тянется за пальцами невидимого за ширмой балаганщика. Крада шла след в его след, и ей чудилось, что она ступает не по снегу, а по чьей-то холодной коже.

Река открылась внезапно — черная, зеркальная, бездонная пустота, оправленная в серебро берегов. Здесь тишина была материальной. Она давила на уши, как ледяная шапка. Воздух звенел от неслышного высокого звука — вибрации натянутой струны между мирами.

Варька остановился на самом краю, где снег переходил в гладкую, темную поверхность, словно что-то в нём всё ещё не давало пересечь невидимую грань. Он замер, склонил голову набок, прислушиваясь к шёпоту из-под толщи.

Крада шагнула ближе, сердце колотилось где-то в горле. На льду, в лунных бликах, кружились тени. Сначала она приняла их за вихри снежной пыли, поднятые ветром. Но ветра не было. Тени сгущались, обретали формы — высокие, струящиеся, невесомые. В голове вдруг зазвучали слова незатейливой песенки, которую напевал недавно Варька:

— Ледяной барашек, снежный козёл,

Кто тебя в полночь за рога увёл?

Три призрачные девы заскользили по льду беззвучным хороводом, и их длинные, бледные, как туман, волосы сливались с метельными шлейфами, что струились от их плеч. Лица — размытые пятна, на которых лишь угадывались впадины глаз и щелей-ртов. Они пели, но песня была слышна не ушами, а кожей — леденящим вибрационным гулом, от которого ныли зубы.

В их безликом кружении, в плавных взмахах полупрозрачных рук читалась какая-то жуткая, утробная нежность. Они обступали нечто в центре, склонялись над тем, чего Крада с первого взгляда не разглядела.

— Наш малыш… — прошелестело по льду, словно прополз змей из инея. — Не будет спать… Будет с братиком играть…

Крада, краем глаза не отпуская из вида неподвижно застывшего Варьку, наблюдала, как лед вокруг хоровода вздыбился.

Из-под темной поверхности, будто прорастая сквозь черное стекло, поднялись загривки. Острые, угловатые, состоящие из сколотого льда и сизого инея. Ледволки. Они выходили из-под круга дев, просачиваясь через дымчатые фигуры. Их появление было тихим и окончательным, как приговор.

Снежные девы встрепенулись, зашипели и стали таять, расплываясь в лунном свете, словно испугавшись этих новых, более древних и серьезных хозяев ночи. Через мгновение от них остались лишь клочья тумана, жалостливо цеплявшиеся за неровности льда.

Волки… Не из холода, нет, они и были самим холодом, принявшим форму. Шерсть их казалась из миллионов кристалликов инея, переливающихся в лунном свете. Глаза — голубые угольки, горящие изнутри ледяным, мертвым пламенем. Их было пять. Они сели все вокруг той же точки на льду, образовав правильное кольцо, и уставились пустыми глазницами на Варьку.

И тогда там… в середине круга что-то шевельнулось. Сначала Крада подумала — большой комок темного льда, облепленный речным илом и водорослями. Потом форма обрела чудовищные очертания — фигура ростом с трехлетнего ребенка, но скрюченная, неестественная. Кожа его была сине-багровой, как у долго лежавшего в воде мертвеца, и прозрачной в некоторых местах — сквозь нее просвечивали темные ветвистые сосуды и мелкие, не до конца сформировавшиеся косточки. Оно было лысым, голова казалась слишком большой для тощего тельца. Черты лица словно сползли вниз, не решив, быть ли ему человеком, — крошечный вздернутый нос, щель рта, плотно сжатая, и… глаза. Глаз не было. На их месте зияли две темные, влажные впадины, из которых сочилась не то вода, не то грязная жижа.

Оно сидело на корточках, обхватив колени слишком длинными пальцами. И лед вокруг был покрыт изморозью в виде причудливых папоротников.

Его тонкие и потрескавшиеся губы раздвинулись в улыбке, слишком широкой для такого маленького лица. Оно подняло руку, и лёдволки тут же припали ко льду, ожидая приказа.

— Братец, — прошелестел голос, не то детский, не то старческий, будто ветер пробирался сквозь трещины во льду. — Иди сюда. Смотри, какие у меня есть собачки. Хочешь поиграть?

Варька сделал шаг вперед. Его босые ноги ступили на лёд. Тот даже не скрипнул — будто ждал.

— Смотри… — прошелестело существо, поворачивая свою уродливую голову к лёдволкам. Самый крупный из них тихо ткнулся мордой в его бок. Существо почесало нереального зверя за ухом кривым пальцем с чёрным ногтем:

— Они такие послушные.

Один из ледволков отделился от кольца и беззвучно подошел к самому краю льда, где стоял Варька. Поднял морду. Голубые угольки глаз пылали в сантиметре от лица мальчика. Из приоткрытой пасти вышло облачко густого морозного пара, тут же осевшего на ресницах Варьки инеем.

— Они хорошие… — шептало существо. — Они со мной играют… А мне скучно, Варька. Там, подо льдом, темно и тихо. Мама спит, папа спит. А я… Я не сплю. Дай поиграть в твои кости, братец? Они настоящие… Живые. Я тебе собачку, а ты мне немного тепла. Дай погреться?

Крада рванулась вперёд, схватила Варьку за плечо. Он не сопротивлялся, его кожа была ледяной, взгляд — пустым, устремлённым сквозь неё, в глубину, где существо улыбалось всё шире, а лёдволки начинали кружить быстрее, образуя вихрь из теней и инея. Где то рядом жалобно вскрикнул кречет, которого не пускали к реке неведомые силы.

— Не слушай, — прошептала Крада, сжимая пальцы на Варькиной руке. — Это не игра. Это ловушка.

Существо рассмеялось — звук, похожий на треск льда, на стон замёрзшего дерева.

— Ловушка? — его голос стал выше, пронзительнее. — Нет, это дом. Твой дом, Варька. Тут никто не заставит тебя работать по хозяйству и учиться у плотника. Ты же чувствуешь, как тянет? И хочется играть, правда? Играть… вечно.

Лёдволки завыли — беззвучно, но Крада ощутила этот вой в костях, в крови, в самом сердце. Они приближались, их тени уже касались ног Варьки, обвивали его, как ледяные змеи.

— Он не твой, — Крада шагнула вперёд, закрывая собой мальчика. — Отпусти его.

Существо замерло. В его глазах вспыхнул ледяной огонь.

— А кто ты, чтобы приказывать? — прошипело оно. — Тебя прогнали из Капи, и ты сама не знаешь, куда идёшь. Ищешь мать, но найдёшь лишь холод. Твой любимый — в небе, не схватишь, не удержишь. Кто ты?

— А ты? — переспросила она в ответ. — Ты сын Зоры и Ворфа?

— Был бы, — ухмыльнулось существо. — Ежели бы папка меня с мёртвой мамкой под лёд не утоп.

— Ты… Не родился? — догадалась Крада.

— Пытался, — скривился мёртвый плод запретной любви. — Мамка в родах померла, а папка очень уж пужливый оказался. Ну потом я ему дорогу-то открыл, где настоящая семья его ждёт… Так ты и сама до всего дошла, так? Догадливая…

— Но Варька-то здесь при чём?

Крада крепче сжала руку мальчишки и потянула назад, прочь от льда, от шёпота, от улыбки, слишком широкой для детского лица.

— Он братец мой! — закричало вслед ледяное существо, и в его голосе прорвалась обида, бесконечная, как зимняя ночь. — Я хочу брата, который будет со мной играть… всегда.

— Он будет мертв, как ты, — отрезала Крада, подходя ближе. Холод, исходивший от маленького мертвеца, обжигал ей лицо, словно огонь.

— Как может быть мёртвым то, что не родилось? — ухмыльнулось существо.

— Не знаю, как, — призналась Крада. — Только твое место не с живыми… Не с ним.

— Где мое место? — внезапно спросил он, и в его скрипучем голосе послышалась детская, жалобная нота. — Разве дно реки может быть чьим-то местом?

Оно обняло себя кривыми ручками. По его синей коже поползли трещинки, и из них сочилась не кровь, а что-то тёмное и густое. Крада посмотрела на Варьку. По его заиндевевшим щекам текли слезы. Они замерзали, не успев скатиться, белыми дорожками. Душа, запертая внутри, плакала.

— Как тебя зовут? — спросила она нелюдя.

— Меня… никак…

— Я могу дать тебе имя. В обмен… — Крада попробовала схитрить. — Ты отдашь мне братца Варьку, а я дам тебе имя. Идёт?

— Какое имя?

— Твое имя. Только твое.

— Имя? — Оно прошелестело, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме тоски и обиды: жадность. Чистая, ненасытная детская жадность. — Дай.

— Сначала отпусти его, — стояла на своем Крада, хотя сердце бешено колотилось. Она играла в опасную игру, правила которой не знала.

— Нет, — ответило существо просто, и в этом «нет» была ледяная, недетская твёрдость. — Сначала имя. Потом… посмотрим.

Крада поняла, что оно умнее, чем кажется. Существо год провело подо льдом, а значит, оно умело ждать.

Дыхание Варьки стало поверхностным, на губах выступила ледяная пена. Времени не было. Крада посмотрела на вязкую воду подо льдом, на иней вокруг него, похожий на чёрный папоротник.

— Неждан, — выдохнула она. Имя пришло само, как будто его прошелестел ей на ухо морозный ветер. Не-ждан. Тот, кого не ждали.

Существо — Неждан — вздрогнуло. Его тонкие, треснувшие губы задрожали.

— Не-ждан… — оно, пробуя на вкус и звук, произнесло свое новое имя. — Это… моё?

— Да. Отныне у тебя есть имя, Неждан. Теперь знаешь, кто ты.

Лёд вокруг Неждана затрещал, но не от мороза, а от какого-то внутреннего напряжения. По синей коже пробежала рябь.

— Имя… жжёт, — прошептал он, а потом поднял голову и улыбнулся.

— Спасибо, тётя. Но братца я не отдам. Теперь, когда у меня есть имя, он мне нужен ещё больше. Кто знает ещё моё имя, кто позовёт Неждана, когда ты уйдёшь? Варька будет жить с Нежданом. Мы будем играть… вечно.

Река вздыбилась шипами. Лёдволки завыли — на этот раз звук был осязаем: визг, режущий барабанные перепонки. Они двинулись вперёд, сжимая кольцо.

Крада рванула Варьку к себе, отступая к берегу. Но ноги мальчика будто вросли в лёд. Он стал якорем, который тянул ко дну.

— Отпусти! — крикнула Крада в пустые глаза Неждана.

— Не-а, — почти игриво ответил тот. — Теперь я сильнее. Спасибо за имя.

С последним усилием, стиснув зубы, она наклонилась, подхватила Варьку на руки и потащила прочь, борясь с невидимым сопротивлением. Каждый шаг давался с большим трудом. За спиной она слышала тонкий, довольный смешок.

— Никуда он не денется… Братец мой…

Она выволокла Варьку на берег, и связь ослабла, будто обрезалась на границе воды и земли. Мальчик обмяк в её руках, без сознания, холодный, как труп, но в живе. Пока.

Крада, тяжело дыша, оглянулась на реку. На льду, в лунном свете, среди кусков ощетинившегося льда сидела одинокая маленькая фигурка. Она помахала длинной, синей рукой.

— До встречи, тётя! — донесся ледяной шёпот. — Когда придёт Самая Длинная Ночь… мы поиграем в самую интересную игру!

Крада стояла, прижимая к груди замёрзшее тело мальчика. В ушах звенело от тишины. Она усилила противника, дав ему имя. Теперь Неждан был не просто призраком — он стал личностью с волей и жаждой. И его хватка на Варьке стала железной.

Варька ахнул, как человек, вынырнувший из глубины, и рухнул на колени. Он затрясся мелкой, жестокой дрожью, обхватив себя руками. Крада сорвала с себя епанечку и накинула на ледяные плечи. Обняла его, этого чужого мальчишку, и смотрела, как проклятая прорубь затягивается, равняясь с остальной поверхностью. Где-то совсем рядом прошелестело:

— Нашла полынью? Я же говорила, Зора здесь. Но он не отпустит…

Краем глаза Крада уловила знакомый силуэт — кажется, та нелюдь, что морочила её накануне. И луна… Точно, месяц уставился рожками, как бодливый козлёнок, всё так, как говорила нелюдь. Но сейчас нужно срочно отнести Варьку домой, к печке, к живому теплу. Она подняла мальчика на руки — он был лёгким, как пушинка, — и понесла прочь от чёрной, молчаливой реки. Назад, к дому, где в окне, единственной живой звездой в этом ледяном мире, горел тревожный жёлтый глаз лучины.