Глава 12 · Без шапки стоя, не много наговоришь

Утро было тихое, заспанное, будто и деревня, и небо ещё не совсем поверили, что ночь кончилась. Солнце висело за рваной пеленой облаков — белесый, холодный пятак, не греющий, а лишь обозначающий время суток.

Крада проснулась не от звуков, а от привычки и внутренней пружины, что распрямилась с первым проблеском света. В горнице пахло тёплым деревом, дымом и спящими людьми. На полатях возился Варька — сонный, потягивающийся, безмятежный. Он зевнул, громко и по-детски, и сполз вниз, сразу потянувшись к вчерашней пряжке, валявшейся на сундуке.

— Эй, — шёпотом позвала его Крада. — Ты как?

— Сегодня кажется, что мне этот лёдволк приснился, — кивнул мальчик. — А Лесь… — он замялся. — Крада, он жить будет? Это же из-за меня…

— Из-за него самого, — ответила Крада. — Он сам решил. И ты, когда повзрослеешь, поймешь, что только так и нужно — за слабого, не раздумывая. А как ночью к реке ходил, помнишь?

— Когда это? — удивился Варька. — Я так вчера испугался, что и сейчас из избы нос высунуть боюсь.

Крада вгляделась внимательней: нет, он не врёт. Ни намёка на память о снежных девах и пустых глазницах, пылавших перед его лицом. Ночной поход стёрся, как затягивается узором на замёрзшем стекле пятнышко от дыхания. Варька снова занялся своей пряжкой, далась же она ему…

Людва ещё спала, лицо её на подушке было жёстким, усталым, будто даже во сне она не отпускала свой груз.

Крада тихо поднялась, накинула епанечку и выскользнула в сени. Холодный воздух ударил в лицо, прочищая мысли. Она толкнула наружную дверь.

Волег сидел на крыше амбара, спиной к ветру, и методично чистил перья на груди. Увидев её, он прекратил занятие, повернул голову и издал короткий, негромкий звук — не клёкот, а скорее вопросительное «кхррык». Ну, я здесь. Что дальше?

Он выглядел целым и невредимым. Только перья на загривке были слегка взъерошены, да в глазах стояло то привычное сочетание дикой независимости и глупой, почти собачьей преданности, которое он приберегал для неё.

— Где шлялся? — спросила Крада тихо, подходя ближе и садясь на обледенелую колоду для рубки дров. Снег хрустнул под её весом. — Каково это, когда не ты, а за тобой охотятся?

Волег повертел головой, будто показывая: везде. Всюду.

— Не смог сквозь преграду лёдволков пробиться?

Он метнул взгляд в сторону реки, на лес, потом снова на неё. Забыл, так же как Варька, всё, что случилось недавно? Жёлтые глаза были ясными, без намёка на тревогу или знание чего-то запредельного. Для него эта ночь стала просто ещё одной холодной ночью в череде многих, где он сторожил, летал, выживал. Эта его нормальность была сейчас почти невыносима.

— Тебе хорошо, — сказала Крада, и в её голосе прозвучала не зависть, а усталая горечь. — Не нужно ничего решать. Летай себе, лови зайцев, будь птицей. А я тут… — Она провела рукой по лицу, чувствуя, как кожа натянута и суха от морозного ветра и бессонницы. — Я тут дала имя ледяному выкидышу и тем самым, похоже, привязала его к этому миру покрепче любой пуповины. Он теперь не уйдёт. Ему нужен брат, он Варьку в проклятой полынье погубить хочет. И волки его ледяные, они Варьку сторожат. Потому и Лесь…

Волег внимательно слушал, склонив голову набок.

— Он сказал, что будет ждать Самой Длинной Ночи, — продолжала она, глядя не на птицу, а куда-то в пустоту двора, где висели сосульки.

Крада замолчала. Волег тихо щёлкнул клювом, будто ловя невидимую мошку. Потом слетел со своего насеста, устроился рядом с ней. Потянулся и осторожно, без привычной птичьей резкости, ткнулся клювом в её забинтованную ладонь. Говорил словно: «Я здесь, вижу твою рану и переживаю».

Этот простой, немой жест растрогал её больше, чем любые слова. В горле вдруг запершило. Крада провела пальцами по его плотной, упругой спине, ощущая под перьями силу и жизнь.

— Глупый, — прошептала она. — Самый глупый и самый любимый на свете кречет. Что мне делать-то?

Он, конечно, не ответил. Просто прижался теплым боком к её колену и замер, наблюдая за двором, за вороной, которая с карканьем снялась с соседской крыши, за клубами пара, вырывавшимися из её рта.

— Любимый кречет, потому как я с другими птицами не знакома, — опомнившись, на всякий случай уточнила Крада, чтобы он ничего лишнего и не удумал.

Из-за угла послышался скрип — Людва вышла в сени за дровами. Крада вздохнула и встала, отряхивая снег с подола.

— Ладно, часовой, — сказала она Волегу. — Сторожи тут, а я пойду Леся проведаю. Если Мокоши угодно, жив он ещё.

Волег взмахнул крыльями, вернулся на амбар и снова уселся, превратившись в неподвижную, бдительную статую. Его взгляд был устремлён уже не на неё, а за околицу, в сторону реки.

В избе пахло остывшей золой и сном. Людва молча поставила на стол чугунок с кашей. Глаза её были красными, опухшими, но движения — резкими, отточенными, будто она мысленно выполняла тяжёлую и необходимую работу. Она смотрела не на сына, а сквозь него, сосредоточившись на какой-то своей внутренней точке, где копился страх, слишком большой, чтобы выплеснуться слезами.

— К Митричам пойду, — сказала Крада, допивая чай. — Леся проведать.

Людва кивнула, не глядя. Её молчание было густым, как смола.

На улице деревня притворялась обычной. Дымок из труб, скрип колодезного ворота, далёкий лай собаки. Но ритм был сбит. Движения людей — осторожны, взгляды — скользящие, быстрые. Словно все разом вспомнили старую истину: днём ты можешь делать вид, что мир принадлежит тебе, но ночью его хозяева меняются.

Митрич встретил Краду у избы. Лицо его было серым от усталости.

— Входи, — буркнул он. — Бредит.

Лесь лежал на той же лавке, привязанный за запястье верёвкой к матице, переодетый в сухое. Он был здесь и не здесь. Глаза открыты, смотрят в потолок, но видят что-то иное. Губы шевелятся, выдавая один и тот же, заезженный шёпот:

— … между… ни там… ни тут… холодно… мам?

Последнее слово звучало как жалобный вздох запертой в ледяной ловушке души.

Его бабка с роскошной чёрно-золотой гривой волос, которая неуместной казалась и к ее осунувшемуся лицу, и к бредящему Лесю, была тут же. Глянула на входившую девушку, в глазах зажглось неожиданно что-то вроде благодарности.

— Покойницу кличет. Мамка его с отцом пять лет назад в лесу сгинули, — кивнула Краде. — За сушняком отправились, да на медведя нарвались. Только одёжу окровавленную и нашли. Он с братом на моих руках остался. Ну я не жалуюсь, мальчишки уже большие были, помощь, не обуза. А потом Дань, старший мой внучок, на границе погиб. И война-то уже закончилась, так, зазря, в одной из тех стычек, что время от времени случаются.

Крада кивнула. Она уже осматривала Леся: приподняла веко, глянула в зрачок, приложила ладонь ко лбу и к животу, проверила пульс на шее. Холод отступал, но тело было вялым, как тряпичное. Кожа и не ледяная, и не тёплая — прохладная, восковая. Не дрожал Лесь, что плохо — значит, силы на исходе.

— Напоили чем? — спросила Крада, не глядя на бабку.

— Водичкой тёплой с мёдом. Не глотает хорошо, попёрхивается.

— Лёд у него изнутри ещё не весь сошёл, — констатировала Крада. — Значит, и кровь густая, еле течёт. Надо разгонять.

Она осторожно откинула шкуры, осмотрела ступни, пальцы. Цвет был бледным, но не синим, не почерневшим — слава Мокоши, плоть ещё жива, не начала отмирать. Но кровь в жилах еле шевелилась.

— Дайте грубую, но мягкую тряпицу, — сказала Крада. — Суконную.

Взяв принесённое сукно, она села у ног Леся и начала методично, с силой растирать ему ступни, лодыжки, икры. Не до красноты, а до лёгкого порозовения и ощущения, что кожа под пальцами стала хоть немного живой. Это была тяжёлая, монотонная работа, требующая усилия.

— Ты… знаешь, что делаешь? — не выдержала бабка, видя, как внук морщится даже в забытьи.

— Батюшка учил, — коротко бросила Крада, не останавливаясь. — Кого стынь сжимает изнутри, тому кровь разгоняют, когда тело уже не ледяное. Снаружи внутрь и снизу вверх. Растирание, потом сухое тепло и тёплое питьё.

Она работала молча, сосредоточенно. Это успокаивало. Пока руки заняты делом, в голову дурные мысли не лезут.

Через какое-то время кожа на ногах порозовела по-настоящему. Дыхание Леся стало чуть глубже. Он даже проглотил, не поперхнувшись, когда Крада, закончив растирание, влила ему в уголок рта ложку медовой воды.

— Вот, — выдохнула она, отставив кружку. — Теперь положите к его ногам и по бокам мешки с тёплой, нет, горячей солью или песком. Грелками послужат. И продолжайте поить по ложке, но часто. Каждые полчаса. И это…

Батюшкины слова, произнесённые с досадой много лет назад, всплыли в памяти ясно, будто вчера: «Запомни, шальная, хоть основное: если стынь до самого нутра дошла и сердце еле бьётся — ищи Стожар. Папоротник красный, что у болот растёт. Отвар его кровь погонит. Только осторожно: переборщишь, сердце и порвётся».

Но сейчас Крада не была уверена, как этот папоротник выглядит. Знает только, что красноватый. И какой зимой у болот папоротник? Возможно, в батюшкиных запасах нашлось бы что-то подходящее, да все пожитки ее и припасы в княжьем тереме и остались. Сбегала-то налегке, когда узлы паковать?

— А, — тяжело вздохнув, махнула Крада рукой. — Хоть так, хоть этак — безнадега.

— Ты о чём? — встрепенулась бабка.

— Травка есть такая, красная, у болот растёт. Стожар называется, — пояснила Крада. — Только где ж ее взять?

— Запасливая баба всегда про чёрный день клочок лета припрячет, — вдруг слабо, но улыбнулась бабка Леся. — Велимира собирает и сушит, если что-то нужно, можно у неё спросить. Хочешь, схожу?

И точно! Как Крада могла забыть про межмеженку? Тот запах трав, что в избе стоял… Совсем дурная стала от всего, что в последние сутки навалилось.

— Не, — повертела она головой. — Я сбегаю.

Если сейчас объяснять бабке Леся, то, что она сама очень смутно представляла, получится разговор глухого с немым.

Она вновь накинула епанечку и вышла. Две соседки, о чем-то переговаривающиеся у плетня, замолчали, когда Крада ступила на тропинку. Их взгляды, острые и недобрые, впились ей в спину. Везде она чужая.

Только Крада и Волег, который тоже нигде так и не пригодился. Это их и объединяло, получалось так, что вместе они и были друг у друга. Крада ловила эти взгляды: чужачка со своей странной птицей беду принесла. Без слов висело в воздухе, гуще дыма. И никак не объяснить, что беда в их избах давно до её прихода таилась, да и Леся она спасла, а ценой чего, сама до сих пор не знала. Да и не хотела Крада ничего объяснять, пусть их, ей не привыкать. Иногда только обидно делалось на душе, но обида — не беда, тут же таяла как облачко.

Путь к избушке межмеженки лежал через всю деревню, мимо пожни, где ветер, свободный от заборов, дул ровно и зло, вытягивал из души последнее тепло, и Крада остановилась, давая ему остыть — и себе, — и повернулась лицом к реке.

Оттуда, из-за рыхлого снежного вала, тянуло тем же безжизненным холодом, что и из тела Леся, и она знала: там, подо льдом, ждал Неждан. Он не просто ждал, а болел — тоской, обидой нерождённого, жадностью к теплу, — и она, сама того не желая, подсобила ему тоску облечь в волю.

— Хорошее имя дала, — с горькой усмешкой подумала Крада. — Неждан.

Она потёрла переносицу, чувствуя, как воспоминанием о жуткой ночи наваливается сон, тяжёлый и липкий, но нет, сейчас нельзя. На другом берегу вечной Нетечи все отдохнём, когда нить судьбы оборвётся. Крада двинулась снова, уже быстрее, и впереди, на краю пожни, темнела низкая, приземистая избёнка с единственным волоковым окном, из трубы которой вился дым жидкий и серый, будто топили тут печь не дровами, а сырым мхом.

Дверь словно сама отворилась, из-под ног шмыгнул полосатый кот с надорванным ухом, от неожиданности Крада чуть споткнулась:

— Шиш тебя возьми, бешеный! — и крикнула уже в избу. — Велимира! Новости-то уже про Леся слышала?

Та, серая как тень, соткалась из воздуха на пороге закутка сеней — так бесшумно появилась.

— Слышала, — словно прошелестела. — Очень плохие новости. И колодец… Вчера к утру порозовел снег вокруг него, вроде, требы наши принял, а сегодня — опять. Льдом чёрную воду сковало. Словно к реке гонит людей, проклятую полынью насытить. Как тех овец на… И пойдут, куда же без воды? Кто-то снега стаит, а кто-то побрезгует…

Крада прошла мимо неё в горницу, не спрашиваясь. Межмеженка казалась такой напуганной, что пригласить в дом и не подумала даже.

В избе было прохладно, кажется, и печку-то Велимира толком не протопила, Крада епанечку распустила в поясе, но снимать не стала. Так и устроилась на том самом месте на лавке, где несколько дней назад уже сидела.

— Проклятой ту самую полынью называют? Где Ненашу топили, а потом сани Варфа нашли?

— Она самая, — сказала межмеженка. — Только с тех пор, как девчонку… того… полынью эту то видят, то не видят. Плохое место.

— Понятно, — Крада вздрогнула, вспомнив лёдволков вокруг тёмного, страшного. — Тут такое… — Она вздохнула. — Я, кажется, крупно дрозда дала. — Перехватив недоуменный взгляд межмеженки, пояснила. — Ошиблась шибко. И так, что не знаю, как и быть теперь. В общем…

Велимира села напротив, руки нервно затеребили бахрому на салфетке.

— Ты знала, что Зора была беременной?

— Как⁈ — вскинулась межмеженка. Новость так ее поразила, что даже лицо порозовело, стало более живым.

— А вот так. Неужели никто не знал?

— Да говорю же, сама собой, гордая жила. Гости к ней не захаживали, ну, кроме… — Велимира усмехнулась. — А зимой под зипуном живот-то разве разглядишь? Только если баба свою тяжесть с гордостью несёт. А если скрыть хочет… Но как?

— Точно не знаю, — Крада покачала головой. — Только думаю, дело было: роды Варф сам принимал, и что-то пошло не так. В общем, сгибнула Зора в родах, а мужик испугался, что наружу всё выйдет. Ну, полюбовница-то всё равно мертва, дитё не народилось, чего ему устроенную семью терять? Вот он и стопил любимую под лёд. А дитё… Оно прямо в брюхе и замерзло. Не знаю, как эта нечисть называется, в которую нерождённый обернулся, не сталкивалась никогда с таким. А только это не отец Варьку в полынью зовёт. Этот… Братец мальчишку моровками и лёдволками кружит, чтобы тот добровольно ему сдался. Сам захотел. И Лесь пропал, так как между лёдволком и Варькой встрял…

— А ты откуда знаешь? — вскинулась Велимира. — С чего такая умная?

— Видела, — кивнула Крада. — Сегодня ночью, когда пошла за Варькой к той самой полынье. И говорила с… тем. С нерождённым. А ещё… Я ему имя дала, думала обхитрить: имя взамен брата. Только он дар мой принял, а Варьку не отпустил. Вот такие дела. Сказал ждать самой длинной ночи.

Велимира несколько минут вообще ничего не могла произнести. Потом голос прорезался, хрипловатый, натужный:

— Ты, конечно… Но и я хороша. Не поняла, не разгадала, на Варфа межу ставила. Да хотя… Если бы и поняла, какой прок? Ставится-то на кости, а какие кости у нерождённого? Не знаю, Крада… Что же делать нам? Нам всем?

— Варьку посторожит мой кречет, Волег. Сейчас — Лесь. Я, вообще-то, не сказки сказывать пришла, это между прочим. У тебя трав много, мне нужна…

Крада снова ругнулась про себя, что не слушала батюшкину науку.

— Знаешь, на болотах растет, красная такая, вроде папоротника, называется Стожар. Сердце разогнать.

— Ну это, — Велимира, кажется, даже обрадовалась, что и она вот пригодилась. — Подожди.

Она тихой блазенью подплыла к тёмному углу у печки, где на гвоздях висели связки всякого сушняка. Долго шарила руками, что-то бормоча про себя. Наконец сняла один пыльно красноватый пучок и принесла его к столу.

— Не знаю, то ли ты ищешь, у нас называют Марьин корень, он и в самом деле жар сердцу даёт.

Крада несколько минут бестолково пялилась на красноватый пучок, который не вызывал в памяти никаких узнаваний. Потом махнула рукой:

— Точно для сердца? Давала ли ты его кому-нибудь и не умер ли этот кто-то?

Велимира поджала губы:

— Я не травница, но Марьин корень знаю.

Крада взяла пучок, покрутила его, будто пытаясь почувствовать ту самую силу, ничего не увидела, и решила поверить межмеженке на слово. Всё равно другого варианта у неё не было. Махнула рукой, сунула за пазуху.

— Ладно, — сказала она, уже поворачиваясь к выходу. — Попробую. А как… сколько?

Велимира, всё ещё поджав губы, махнула рукой — то ли «не знаю», то ли «сама разберёшься».

— Щепотку на мелкую миску. Цвет чтоб как у слабого взвара был, а не как кровь.