Глава 13 · И крута гора, да миновать нельзя

Крада растолкла в ступке щепотку рыжего корня. Звук был сухой, злой. Брала меньше, чем советовала Велимира: боялась.

— Наливать, что ли? — спросила бабка, замерши с чугунком у приоткрытой печной дверцы. В её голосе была та же виноватая беспомощность, что и у межмеженки.

— Лей, — бросила Крада, просеивая пыльную труху в глиняную кружку.

Кипяток ударил паром, и запах пошёл по избе сразу — не травяной, а ядрёный, горьковато-сладкий, с железным привкусом крови на языке. Багровая муть поднялась со дна, окрашивая воду в цвет старого засохшего рубина.

Бабка отшатнулась от стола, рука сама потянулась к нательному оберегу — маленькому деревянному коньку на шнурке. Губы её беззвучно шевельнулись старым заговором-оберегом, тем, что говорили над зельем от лихорадки.

— И это в него… — прошептала она, и в голосе слышалось не благоговение, а сомнение в самой природе такого лекарства.

Крада не ответила. Помогла приподнять голову Леся. Он был тяжёл и безволен, как мешок с костями. Она разжала ему челюсти, влила первый глоток.

Он не проглотил сразу. Жидкость вытекла обратно, жёлто-красная, как гной с сукровицей. Крада вытерла ему подбородок рукавом и влила снова, настойчивее, зажимая нос. На этот раз взвар прошел: Лесь дёрнулся всем телом, сухое горло сглотнуло с булькающим звуком.

Так, с боем, по капле, они влили в него полкружки.

Сначала — ничего. Тишина, прерываемая только хриплым дыханием. Бабка шагнула вперёд, но Крада жестом остановила её.

— Не трогай. Пусть трава работает.

Сама устроилась на табурете, не сводя с Леся глаз, а бабка стояла у печки, заламывая руки.

— Ну что? — прошептала она через пять минут. — Как он?

— Ждём, — коротко бросила Крада. Сама не знала, чего ждать.

— Одежда… — вдруг забормотала бабка, отступая к двери, глаза её округлились от нового страха. — Если вспотеет, так вся мокрая опять будет… У меня чистая есть… Я… Я принесу! Пока ты тут, есть, кому присмотреть…

И она выскользнула за дверь.

Тишина, оставшаяся после неё, стала гуще и звонче. Теперь в избе было только двое: Крада, прикованная к табурету, и Лесь, привязанный к лавке. Минута. Ещё одна. Третья. Время, отмеряемое только хриплыми вздохами да потрескиванием головешек в печи. Крада не сводила с парня глаз, ловя малейшую перемену. Ей казалось, она слышит, как внутри него что-то шевелится, словно кусок подтаявшего льда, оставленного в Лесе нечистым волком.

На лице парня появился цвет: красные, неровные пятна выступили ожогами на щеках и шее. Потом дыхание стало чаще, поверхностным и шумным, как у загнанной собаки.

Лесь вдруг закашлялся — не человеческим кашлем, а хриплым, рвущимся из самой грудной клетки ревом. Он начал метаться на лавке, как в лихорадке, и тонкая верёвка, привязывавшая его запястье к матице, натянулась, заскрипела. Раздался короткий, сухой щелчок — не громкий, но отчётливый в тишине. Верёвка лопнула. Его рука, теперь свободная, упала на грудь, пальцы судорожно сжались в кулак, а потом распрямились, будто пробуя новую, незнакомую мощь.

— Шиш дырявый, — пробормотала Крада, — не могли покрепче чего найти, скупердяи…

Она потянулась, чтобы заново его связать, но Лесь вдруг открыл глаза. Они были застланы белесой плёнкой, парень уставился на неё, но не видел.

— Мам… — прохрипел он. — Жарко… мам…

И его рука, вялая минуту назад, впилась Краде в предплечье. Хватка была нечеловечески сильной, словно в каждый палец вселилось само отчаяние.

— Лесь, пусти, это я, Крада…

Но он не пускал, а тянул к себе, и его лицо, искажённое лихорадкой, искало в пространстве не её черты, а источник этого жара, единственное, что пробилось сквозь лёд в его аду.

— Не уходи… горим же… вместе…

Вторая рука грубо обвилась вокруг её шеи, притягивая вниз. Дыхание было горячим и прерывистым, пахло жаром и болью. Губы, обветренные и сухие, нащупали в слепоте сначала её щёку, потом скользнули в поисках рта и наткнулись на уголок губ.

— Да отпусти ты! — вырвалось у Крады, и она уперлась в его грудь, не скрывая силу. Била ребром ладони по захвату, выкручивала пальцы, дыша ему в лицо короткими, злыми толчками: — Лесь, твою налево! Очухайся! Это я!

Борьба была стремительной и безобразной. Он хватался за девушку с бессознательным паническим отчаяньем утопающего, который тянет на дно спасателя. Крада именно так и чувствовала себя — как тот спасатель, понимающий, что сейчас утонут оба.

Его пальцы впились ей в волосы, тянули голову вниз, к своему пылающему лицу. Крада, уже не думая, вдавила большой палец в яремную ямку — ту самую, под кадыком, куда сотник заставский, дядька Чет, учил бить в крайнем случае. Не чтобы насовсем, а, так, перехватить дух.

Лесь захрипел, его пальцы на миг ослабли. Этого мгновения хватило. Крада резко рванулась назад, вырываясь из полуобъятия, и её лоб со всего размаха стукнулся о его подбородок. Раздался глухой, костяной щелчок.

Лесь откинулся на подушку, выпустив её. Глаза закатились. Дыхание стало прерывистым, но уже не ледяным — горячим, влажным. Пот проступил на лбу и висках, тёмными пятнами расплылся на рубахе.

— Сам виноват, — запыхавшись, прошипела Крада, пытаясь пригладить растрёпанные волосы. — Еле живой, а туда же. Как змей-любак…

Она стояла, опираясь о стол, трясясь мелкой дрожью. Щека, где прикоснулись его губы, горела. Всё было неправильно и противно. Ноги вдруг стали ватными, подкашиваясь в коленях. Крада едва успела опуститься на табурет, спина ударилась о стену.

Перед глазами поплыли тёмные пятна, напряжённые сутки почти без сна не прошли даром. Она зажмурилась, потом снова открыла глаза. Изба уже не плыла, но казалась чужой, отстранённой, как картинка за мутным стеклом. На лавке Лесь тихо стонал, сейчас просто в забытьи, этот звук становился частью общей гулкой тишины.

«Надо проверить пульс… бабку дождаться…» — мысли приходили обрывками и рассыпались, как сухой песок, не оставляя воли, чтобы за них ухватиться. Тело требовало одного: перестать держаться.

Крада сложилась пополам, как тряпичная кукла, навалившись на стол, опустила лоб на руки. Голова вдруг стала тяжёлой, как чугунная болванка. Ей нужно… подумать… Но веки уже наливались свинцом. Последним смутным ощущением было глухое, настороженное молчание за окном, где не мерещилось знакомого тёмного силуэта.

«Волег»… Крада подумала, проваливаясь в тяжёлый глухой сон. «Почему не появился, не защитил, когда и в самом деле нужно?»…

Разбудила бабка, не голосом — тупым тычком жилистого пальца в плечо. Крада дёрнулась, оторвала голову от стола. Во рту было сухо и горько, шея ныла, будто её всю ночь тянули на дыбе. В избе стоял серый, безрадостный свет утра.

— Ну? — прошипела бабка, стоя над ней и не глядя на внука. Вся она была одним большим, сморщенным вопросом. — Как он?

Крада медленно повернула голову к лавке. Лесь спал обычным, человеческим сном — губы приоткрыты, дыхание ровное, хоть и хрипловатое. На лбу и висках блестел высохший пот.

— Жив он, — ответила Крада и потянулась к кружке с остывшим чаем. Сделала глоток, поморщилась. — Ожил даже… шибко ожил.

— Как это — шибко? — Бабка наконец перевела на неё взгляд, и в её глазах заплясала тревога.

Крада поставила кружку, провела ладонью по лицу, сгоняя остатки сна. Уголок её рта дёрнулся в нечто, похожее на усталую усмешку.

— Бредил. Только не про лёд, а… про жар. И кидался… — Она сделала небольшую выразительную паузу, глядя на перепуганное лицо старухи. — … в объятия, можно сказать. Это ваш Марьин корень… — Говорить было стыдно, но и таить не стоило. — Кажется, не только сердце гонит, а и дури в голову. И ещё… кое-куда.

Бабка замерла, переваривая слова. Щёки её, обвисшие и морщинистые, слегка затряслись. Сначала в её взгляде читалось просто недоумение, потом догадка, а следом — неловкость, смешанная с диким облегчением, что худшее позади, а это новое… это как-нибудь переживётся.

— В объятия… — повторила она глухо, кивая, будто соглашаясь с диагнозом. — Ну… Наверное. Это хорошо, да? Живой, значит, и сила в нём не вымерзла. Мужик есть мужик. Ты… ты на него не осерчала?

— Осерчала, — сухо констатировала Крада, потирая запястье, где ещё виднелись красные полосы от пальцев Леся. — Да только на бредового как осерчаешь? Сам не свой был. Теперь, гляди, проспится — и ничего помнить не будет.

Бабка снова закивала, уже активнее, с растущим пониманием.

— Ничего, ничего… Главное — жив. А дурость… она лечится. Щас я его, живчика, переодену.

— Ладно, — сказала Крада, с трудом поднимаясь. — Вы тут оставайтесь пока, а мне по делам нужно. К вечеру загляну, а если что случится, так вы мальчишку Митрича к Людве пришлите.

Бабка уже сноровисто развязывала узлы свертка, который она принесла с собой, доставала чистое исподнее, рубаху-черницу, холщовые портки. В соседней горнице слышались негромкие разговоры, недовольная незванными гостями хозяйка Митрича бухтела, громыхая горшками. В комнату с печью, где лежал больной, видимо, заходить не решалась.

— А может, — Крада покосилась на дверь, — к вечеру Леся уже и домой перенесём. Если хуже не станет. Хватит ему тут… гостевать.

Бабка обрадовалась:

— А то ж! Дома-то всяко лучше, и мне туда-сюда не бегать.

Крада кивнула и вышла в сени, а оттуда на крыльцо. Холодный утренний воздух ударил в лицо, прочищая остатки тяжёлого сна и того липкого, чуждого жара, что исходил от Леся. Она сделала глубокий вдох, ожидая привычного короткого, металлического щелчка клюва сверху. Тихо.

Медленно обвела взглядом двор: пустой плетень, слепые окна амбара, снег на крыше, нетронутый ни когтем, ни тенью.

— Волег? — позвала она, уже не ожидая ответа, а просто чтобы нарушить эту тишину.

Он всегда пропадал ранним утром на охоте, но сегодня почему-то сердце тревожно сжалось. Крада не видела его… Да со вчерашнего утра и не видела. Как сидели во дворе у Людвы, прижавшись друг к дружке, так и не появлялся больше. Может, и в самом деле, улетел ждать ее у Риты? Да ну, он бы дал понять. Не выходили из головы мужики, которые вчера решили его словить и наказать… Конечно, где им эту птицу поймать, да только на душе как-то…

Крада спустилась с крыльца и замерла посреди двора, вдруг ощутив жуткое неожиданное одиночество. Эта деревня, эти избы, люди, которые постоянно подчеркивали, что она чужая, — всё это было не её. Она сказала давеча кому-то в сердцах: «Считайте, что сейчас я — сирота, во всем мире только я и мой кречет». Она и он, её кречет-некречет Волег, который никогда не оставлял одну надолго. Даже если злился, обижался, даже когда исчез перед Городищем, даже когда навсегда остался запертым в теле птицы — он всегда возвращался. Чтобы сидеть рядом, тянуть её за рукав клювом или просто молча наблюдать, деля с ней это бесконечное ожидание чего-то.

А сейчас тишина. Та самая, которую Крада не осознавала с тех пор, как нашла в охотничьей яме умирающего юношу. Ей стало вдруг жутковато, и девушка срочно принялась гнать чёрные тревожные мысли. Поохотится и вернётся, что это с ней? Да наверняка Волег уже сидит в избе Людвы, недовольно ероша перья, возмущённый её ночевкой возле ненавистного ему Леся.

Но у Людвы Волега тоже не оказалось. Хозяйка, как всегда суетящаяся у печки, не оборачиваясь, кинула:

— Как там Лесь? — она ловко поддела рогачом большой горшок, вытянула его из чрева печи, бухнула на шесток.

— Живой, — сказала Крада. — Кажись, оттаивает. Думаю, обойдётся. А кречет мой сегодня не возвращался?

— Не видела, — покачала головой Людва. — Как ты ушла к Митричам, он пару кругов над двором сделал, да и улетел по каким-то своим делам. Хорошо бы, если Лесь поправился. И ведь молодец какой, Варьку моего спас! Я ему теперь по гроб жизни обязана.

— А Варька где?

— Во двор снега натопить отправила, — ответила Людва. — Что ж, ему теперь и из дома из-за этих волков не выйти? Да и… У мельника собаку прямо у крыльца в будке приморозило, если к самой избе подобрался, так и в дом рано или поздно зайдёт…

Она горько скривилась и махнула рукой.

— Людва, — Крада села за стол, не скинув епанечки, сжала кулаки. — Если ты честно мне не расскажешь всё, что знаешь о пропаже Варфа, беда Варьку не минует.

Людва охнула, безвольно опустилась на стул, глаза забегали, и Крада поняла — что-то знала хозяйка. Точно знала.

— Ты знала о том, что Зора была беременной?

— Стыд-то какой, — Людва закрыла лицо руками.

— Так знала? — Крада усилила нажим.

— Пока не… — призналась хозяйка, с трудом подбирая слова. — Пока он сам не сказал. Уже после…

— Что и когда он сказал?

— После пропажи Зоры сам не свой ходил, я рассказывала уже. А потом… Ночью мне в ноги бухнулся, признался во всем. И что полюбовница его разрешиться не смогла, и что испугался — тело под лёд опустил. В ту самую полынью, которая не всем показывается. А он, понимаешь, увидел… Таила я, да. Ну пойми, для Варьки лучше — отец гулящий с полюбовницей сбежал, чем… И убийцей не назовёшь, и убийцей тоже неправильно.

— Варьку не отец зовёт, — сказала Крада. — Плод нерождённый.

Она говорила жёстко, но и Людва, покрывающая беспутного мужа, который стал хоть невольным, но убийцей, не заслуживала ничего другого. Она сидела, сгорбившись, руки всё ещё закрывали лицо, но плечи перестали трястись.

— И что теперь? — её голос прозвучал приглушённо из-под ладоней. — Зачем ему Варька? Со злобы? Почему… Оно Варьку хочет забрать?

— Забирать не придётся, если сам пойдёт, — холодно констатировала Крада. — А он идёт. Братик Варьку зовёт поиграть на веки вечные. И Лесь через это пострадал.

Она ждала, что хозяйка будет оправдываться, кричать, молить. Но Людва лишь бессильно опустила руки на колени. Вся её оборона пала за одно мгновение.

— Я знала, — прошептала она, глядя в стол. — Не про дитя… Но чувствовала, что дело нечисто. Не в Варфе дело… А теперь…

Крада вздохнула.

— Раньше нужно было Велимире сказать… Когда бы время еще оставалось, она зазря бы силу на межу от Варфа не тратила, может, и придумала бы, коли знала. Да что ж теперь-то об этом? Прошло, не догонишь. Я подумаю, а ты… А может, это ты Зору… — осенило девушку. — Из ревности?

Людва лишь бессильно помотала головой, не в силах выдавить из себя ни слова. Она смотрела на Краду пустыми, испуганными глазами.

В голове у девушки крутилось «младенец», «плод», «какие кости»…

— Шиш поганый, — выругалась она, подскочив. — А повитуха в деревне есть?

Наткнувшись на непонимание в глазах Людвы, торопливо добавила:

— Ну, тебе кто-то помогал, когда от бремени решалась?

— Так Лима, — кивнула Людва, все ещё ничего не понимая. Резкое движение Крады, кажется, даже её успокоило, по крайней мере, вывело из тупого ступора.

— И где она живёт?

— Так недалеко как раз от Митричей, дом с красной крышей. А тебе зачем?

— Кости, — выпалила Крада. — Ну она должна же знать, где у нерожденных младенцев…

Дверь с треском распахнулась, и на пороге появился Варька — раскрасневшийся, задыхающийся, с выпученными глазами. Всякий раз, когда он вот так вваливался, следом шли очень большие неприятности, поэтому у Крады заранее заныло сердце. И не зря.

— Волег… — с трудом выдохнул Варька.

— Что⁈ — сердце и вовсе, словно в яму ухнуло.

— Ярем видел… Сеть… Ловцы.

— Его поймали ловцы? — ахнула Людва.

— Куций Козь сдал. Тот, что орал больше всех во дворе у Митричей, — мальчик чуть отдышался и говорил теперь хоть и сбивчиво, но уже более внятно. — Они за Вороньим Граем в ложбине остановились, Ярем выследил.

— Вот же! — Крада рванулась к двери, но Людва окликнула:

— Стой! Куда ты⁈ К этим ловцам… — Она понизила голос, бросив взгляд на дверь, будто они могли услышать. — Их и в деревню-то не пускают. Своими меж себя живут. Говорят, в их сетях путается не только птица и зверь лесной. Будто и девку одну из-под Ванежек год назад к ним занесло, да так и не вернулась. Без следа. Из-за птицы себя погубишь.

— Да не птица он, — выкрикнула в сердцах Крада. — Человек!

— Зачарован⁈ — Людва ахнула. — Не может…

— Видишь, может! Ай, — Крада только махнула рукой, так как объяснять сейчас было некогда. — Да и не будь он не простой птицей… — Она на миг запнулась, но тут же выпрямилась, глядя прямо в глаза Людве. — Он товарищ мне, поняла? Я своих не бросаю.

— А ты куда? — В спину уже полетели слова хозяйки.

— Тропку покажу, — взвизгнул Варька. — Покажу и обратно.