Глава 14 · Присядь, бачка, чижи летят

Шли долго, солнце, уже мутное и тяжёлое, висело низко, и свет его выедал синеватые провалы в снегу, словно лизал ленивым языком древнюю, спящую под настом гниль. Тишина стояла такая, что слышно было, как снег оседает на ветках. Воздух звенел от холода, но не привычным хрустальным звоном, а гулом, идущим из-под земли, из самых оцепеневших недр. Варька двигался как тень, бесшумно, указывая путь лишь кивком головы и расширенными от ярости глазами.

— Назад иди, — шикнула на него Крада, — указал, куда нужно, и домой! Матери же обещал!

— А ты дальше сама не сможешь, — заупрямился мальчишка. — Я покажу, и сразу обратно.

Они подошли к краю небольшой прогалины, ветви ежевики царапали рукава, оставляя тонкие нити паутины на коже. За буреломом тянулся запах: дым гнилого дерева, кислый пот, а под ним — железный привкус крови. Варька втянул воздух, его пальцы впились в её локоть.

— Тихо, — шепнула Крада, не отрывая взгляда от лагеря.

Показала знаком вниз. Они опустились на землю, прижимаясь к насту. Холод тут же пробрался сквозь одежду. Медленно поползли по‑пластунски. Ветви хлестали по спине, снег набивался в рукава, но девушка не отрывала глаз от лагеря, следила, как дым от кострища стелется над землёй, словно щупальца.

Варька двигался рядом, почти не дыша. Его пальцы время от времени касались её запястья, будто проверял, не исчезла ли она. Крада коротко сжимала его руку: «Всё в порядке».

Через несколько метров бурелом стал гуще. Крада замерла, оценивая укрытие: переплетённые корни, нависающие ветви, слой промёрзшего мха. Кивнула Варьке — «сюда». Они втиснулись в узкое пространство, едва достаточное, чтобы укрыться.

Варька дрожал, и Крада, боясь, что заметят пар от их дыхания, тихо прижимала его к земле.

Лагерь ловцов располагался в выдолбленной ложбине — там, где некогда, должно быть, протекал ручей, а теперь царствовали лишь лёд и туман. Шалаши вырастали из снега, слепленные из ветвей и глины, похожие на застывших зубров или на древние курганы. Дым из них не шёл — лишь тонкая струйка пара, будто дыхание спящих зверей.

Не стойбище, а гнездо стервятников. Вокруг кострища валялись узлы, сети и странные снасти: длинные шесты с петлями из конского волоса, похожие на мертвых гадюк, деревянные клети-падки, обитые грубой рогожей. На шестах висели сети, обледенелые, с прилипшими к ним перьями. Каждое перо, застывшее во льду, поблёскивало в лунном свете, как чешуя мёртвой рыбы.

У костра, который и костром-то не назовёшь — глыба углей, прикрытая золой, — сидели трое.

Первый, коренастый и бородатый, натачивал о точильный камень огромный топор. Второй, тощий и юркий, с перекошенным набок ртом, возился с сетью, его пальцы с вывороченными суставами мелькали, словно паучьи лапки. Но третий приковал внимание Крады.

Он сидел на обрубке дерева, чуть в стороне, спиной к ним. Высокий, сутулый, в темном плаще из грубой ткани. На голове у него была шапка, слепленная из обрывков кожи и перьев разных птиц — вороньих, соколиных, утиных. Она напоминала гнездо, из которого вот-вот выглянет нечто беспокойное и злое. Он не двигался, лишь дым от его трубки поднимался ровными, медленными кольцами, будто был не человеком, а идолом, принимающим требу курения.

— Видишь старого? — прошептал Варька, его горячее дыхание коснулось ее щеки. — Это Гнездо. Говорят, он не столько ловит, сколько беседует с птицами и зверями. Слушает их души.

Крада не ответила. Она впилась ногтями в снежную корку.

Старший крякнул, сплюнул в снег. Слюна тут же застыла бусинкой.

— Холодный нынче морок. До печёнок. Жрёт всё тепло, требует жертвы.

— Будет жертва, — сипло отозвался второй, тощий, поправляя рваную рукавицу. — Ветер-то сбился с пути, мечется. Надо ему дать костяк. Перья да кости.

— А коли костяк не выдержит, — пробормотал третий, самый молодой, глядя в пустоту, — мы и станем тем, чем был ветер до нас. Прахом.

— Лучше прах, чем щепка в этой стуже, — мрачно заключил старший. Он достал из-за голенища нож с костяной рукоятью. Лезвие было матовым, будто покрытым инеем изнутри. — Дух в нём странный, не птичий. Надо дыхание притушить, чтоб не буйствовал.

Молодой ловец поднёс ко рту сложенные ладони и присвистнул — тихо, почти беззвучно. И этот свист, тонкий, морозный, прорезал стылую хмарь. Воздух сжался, затрепетал, и над костром закружился лёгкий снежный вихрь, словно кто-то невидимый расправил крылья.

Ловчий зов, которым они приманивали крупных птиц — кречетов и ястребов — отзывался эхом в груди, где-то в том месте, где раньше ощущался змей Смраг.

И тогда Крада увидела Волега. Он сидел в небольшой плетеной клетке, поставленной на колоду, словно на алтарь. Птица не билась, не металась, но в притворном смирении была такая мощь и такая бездна горя, что у Крады перехватило дыхание. Его могучие крылья плотно притянули сыромятные ремни, на гладкой голове, где прежде гордо белели перья, теперь темнела ссадина. Но глаза… Его золотистые глаза, обычно полные вольного ветра, казались неподвижными. В них горел холодный, отчужденный огонь ненависти. Он смотрел на человека в шапке из перьев, и казалось, что вся ярость пойманного духа бури сконцентрирована в этом взгляде.

Тощий ловец закончил с сетью и подошел к клетке, тыча в нее грязным пальцем.

— Эх, красавчик… Шею сломал бы, да Гнездо не велит, говорит, ты для кого-то важен.

Волег даже не дрогнул. Он просто перевел взгляд на тощего, и в его глазах мелькнуло такое презрение, что тот невольно отшатнулся и пробормотал:

— Чёртова птица…

— Не дразни, — проворчал у костра бородач, проводя пальцем по лезвию. — Такие либо удачу приносят, либо…

В этот момент Гнездо медленно повернул голову. Крада затаила дыхание. Его лицо было худым, аскетичным, с глубоко запавшими глазами, в которых тлели угольки. Он смотрел не на клетку, а прямо в чащу, туда, где они прятались. Казалось, взгляд пронзил листву и уперся в Краду. Варька замер, Крада чувствовала локтем, как колотится его сердце — мелко и часто, как у зайчишки.

Но старик лишь ухмыльнулся беззвучно, обнажив редкие жёлтые зубы, и отвернулся. Он провёл ладонью по прутьям, и на миг Краде показалось, что пальцы его не касаются дерева — проходят сквозь него, как сквозь туман.

— Уймись, Царёк, — как сухой шелест листьев. — Твоё небо кончено. Скоро придёт тот, кому ты нужен, заберёт волю, сделает своим оружием. А не отдашь по добру, так сдохнешь, для него разницы нет.

— Дух в нём и в самом деле не птичий, — проскрипел он своим через плечо, даже не обернувшись. — Печать чужого неба, не нашего. Надо стереть.

— Сотрём, — сказал средний, глядя в остывающие угли. — И стужа уйдёт, станет тихо. Кровь спустить надо, она согреет дорогу тому, кто уже идёт.

Они что-то поднесли к огню, маленькое и высушенное («чьё-то сердце — птичье или зверя», почему-то сразу подумала Крада). От жара пошёл дым — белый, как мороз, но пахло не гарью, а железом и кровью.

Крада больше почувствовала, чем увидела, как в неподвижных глазах Волега, отражающих чадящий костёр и тёмную фигуру ловца, вспыхнула одна-единственная искра клятвы: он или будет свободен, или умрёт, утянув за собой в небытие всех, кто посмел прикоснуться к его душе.

— Варька, — шепнула одними губами Крада, обернувшись к мальчику. — Дуй в Бухтелки, скажи Дрону, пусть мужиков соберёт, если до утра не вернусь. Он мне за Леся должен, так и передай.

Она сжимала рукоять ножа так, что костяшки побелели. Варька упрямо покачал головой.

— Кому сказала! Без подмоги никак, а Людва может не догадаться.

Сверхчувствительный Гнездо насторожился, опять повернул голову в их сторону. Перья на шапке подрагивали, будто он под ней шевелил ушами.

— Быстро, — шикнула Крада. — Некогда тут с тобой… Я пока им зубы заговорю, чтобы они чего не…

Она с силой пихнула Варьку, так что он покатился по насту, отлетел на несколько шагов. И пока Гнездо не обнаружил их вдвоём, выпрямилась, словно и не лежала тут в засаде, а только что пришла, шагнула навстречу цепкому взгляду.

— Ох ты ж, — выдохнул тощий, отступая на полшага.

А Гнездо не удивился. Кивнул:

— И кто к нам пожаловал?

— Это, — Крада кивнула на встрепенувшегося Волега. — Моё.

Гнездо смерил её насмешливым взглядом.

— Твоё? — он чуть склонил голову, и перья на шапке опять шевельнулись, как живые. Краде на секунду показалось, что он не просто человек, а некое существо, застрявшее между птицей и людом.

Бородач у костра медленно поднялся, оперся на топор. Молодой отложил в сторону свою костяную свистульку.

— Моё, — уверенно повторила Крада, а кречет в клетке забился как ненормальный, до крови сшибая белоснежную грудь. Он закричал так отчаянно и громко, что у Крады заложило уши: будто невидимые стальные когти вспороли лист железа.

Где‑то над головой взмыла испуганная стая ворон. Они загомонили, закрыли чёрными точками темнеющее небо, и в этом хаосе перьев и криков Крада почувствовала, как в груди что‑то отозвалось — не страх, а ответ.

— Покажи право, — голос старшего ловца на этом фоне прозвучал особенно издевательски.

— Гнездо, — сказал бородатый. — А не та ли это княжна, за поимку которой награда обещана? Я видел на границе образь, навесили на каждом углу.

Он шагнул ближе. Его тень накрыла её, как сеть. Взгляд скользил по лицу — от линии волос до подбородка, цепляясь за шрамы у виска и сбитые костяшки пальцев.

— Кажись, похожа.

Гнездо перестал ухмыляться. Его взгляд стал пристальным, почти физическим — теперь он не просто изучал чужака, а оценивал добычу. Тощий хватник замер, прислушиваясь. А молодой, со свистулькой, неслышно отодвинулся в сторону, перекрывая путь к отступлению в чащу — движение плавное, почти незаметное, но Крада уловила его краем глаза.

Она не шевельнулась, только перевела взгляд с бородача на Гнездо. Ее лицо было каменным, но внутри все сжалось в леденящий узел.

— Награда, — повторил Гнездо тихо, словно пробуя это слово на вкус. Оно казалось жирным, тяжелым. — Какая награда?

— Сто монет серебром, — тут же отозвался бородач, не сводя глаз с Крады. — Или место в княжеской страже. Но на кой нам это место?

— Сто… Это хорошо. — Гнездо медленно кивнул. Он смотрел на Краду как на мешок с монетами, который сам пришел в руки. — Ну что ж. Теперь тут не твоё право судится. — Он ткнул пальцем в сторону бородача. — А его — сдать тебя за монеты.

— Давай свяжем, — алчно блеснул глазами тот.

Крада почувствовала, как Волег в клетке замер, будто и он все понял. Его крик оборвался, осталось только напряженное, злое молчание. Бородач уже ухмылялся, потирая ладонь о рукоять топора. Тощий нервно переминался с ноги на ногу.

— А не боитесь сдавать? — хмыкнула Крада. Сердце снова сжала ледяная ладонь ужаса, но она старалась не выдать своего страха. — Да только границу пересечёте, вас тут же и повяжут, как недостойных взора Ока.

— С чего это ты взяла? — бородач отступил на шаг назад.

— Знаю, — кивнула Крада. — Сам же сказал, на княжну похожа. А если я и есть эта княжна, то кому, как ни ей, знать, что в Славии почитание Ока сильнее, чем монет. Для Ока нет разницы, кто вы: ловцы, бродяги или княжеские гонцы. Знак нужен. А у вас его нет. Для них поганое всё, что за границей.

— Она права, — тихо сказал тощий в пустоту. — Они из-за своего Ока звереют, если нет на тебе его знака, убить могут.

Бородач помрачнел, метнувшись взглядом к Гнезду в поисках поддержки. Но старый ловец молчал. Он взвешивал не только монеты, теперь и саму возможность их получить.

— А как я — беглая? — уже уверенней продолжала Крада. — И начну кричать, что вы помогали границу переходить? Или… Еще лучше: что вы же меня и скрали? Кому поверят — бродягам со стороны Чертолья или княжне Славии? Так и подохнешь в яме, даже не потрогав своё серебро.

Гнездо вынул трубку, постучал ею о колено.

— За границу мы не пойдём, — сказал бородачу, как отрезал. — Другой план имеется.

Он поднял на Краду умные и хитрые глаза.

— Хочешь своего кречета?

— За ним и пришла, — сказала Крада, ловя разочарованный взгляд бородача. Он явно не был в восторге от решения старшего. И тот, что со свистулькой, тоже грустно вздохнул.

По крайней мере, теперь половина из этой компании, до поры до времени не даст её убить и снасильничать, так как видят в ней мешок серебра.

— Ста монет у меня нет, но пять заплачу, — кивнула Крада. — Или даже десять. Это хорошая цена за птицу. И никакого риска. Завтра же с утра вам и принесу.

Бородач плюнул сквозь зубы, отвернулся к костру и начал яростно мешать угли обгорелой жердью, будто вымещая злобу. Искры взвились к небу, осыпались на снег черным пеплом.

Гнездо засмеялся:

— На что мне твои монеты, если за этого красавца мы гораздо больше получим. Такого, что и не представляешь себе.

— И от кого же вы столько получите? — прищурилась Крада. — Больше десяти никто не даст. Это в княжеской ставке ратай за месяц получает.

— Есть, кто даст, — кажется, Гнездо задело её неверие. — В жертву ему отдадим, он за кровь царь-птицы любое желание исполнит.

— Да кто он-то? — оглянулась вокруг Крада.

— Главный над ледяной погибелью, — встрял самый молодой. Видимо, ему давно не терпелось вступить в разговор.

— Цыц, — сверкнул на него глазами Гнездо.

Но было уже поздно.

— Так вы самому Мороку мою птицу в требу готовите? — поняла Крада.

— Да не ему, бери выше, — опять не вытерпел молодой. — Старшему, самому…

Крада затаила дыхание. Вот оно что!

— И как вы…

— Да тебе-то что за дело? — сказал Гнездо. — Я сегодня добрый, да и не до тебя сейчас, на кон судьба ложится, а она дороже, чем мешок серебра. Так что иди себе подобру-поздорову. А то передумаю…

— А если я… — решение пришло мгновенно. — Если я вместо Волега к хозяину Морока самого пойду. Сам же говорил, для требы кровь особая нужна. Чем княжеская хуже крови царь-птицы? Лучше же!

Словно ледяной ветер пронесся над костром. Даже угли на мгновение погасли. Все замерли. Бородач разинул рот. Тощий Сыч испуганно сглотнул. Молодой ловец, тот, что проговорился, смотрел на Краду с таким ужасом, словно она уже стала призраком.

Опять дико вскричал кречет.

— Идёт, — наконец, сказал Гнездо. — Твоя воля, наше право. Отпущу твоего кречета, когда вернёшься послезавтра в самую длинную ночь.

— Как мы к нему попадём? — решила сразу расставить все точки Крада. — И где у меня заклад, что вы птицу не тронете?

— Не тронем, раз сказали, — кивнул Гнездо. — А заклад тот, что твоя кровь и в самом деле сильнее птичьей.

Крада посмотрела на Волега. Кречет бился в клетке, не в силах вырваться, и каждый удар его тела о прутья отдавался в её груди тупой болью. Она хотела что-то сказать ему — успокоить, пообещать, — но слова застревали в горле. Любой жест сейчас был бы слабостью, которую увидят ловцы.

Она лишь кивнула ему — резко, почти по-мужски. Держись.

— Я вернусь, — сказала просто.

Потом развернулась и пошла прочь из лагеря, не оглядываясь. Спиной чувствовала их взгляды: жадный, испуганный, расчётливый. И один — птичий, полный немой ярости.

Крада отошла от костра ловцов ровно настолько, чтобы скрыться за первым же толстым стволом, и тут же её согнуло пополам сухим, выворачивающим спазмом. Не еда — сама ярость, холодная и бесплодная, поднялась изнутри и застряла в горле. Крада упала на колени в снег, и давящий кашель вырвал наружу несколько тяжёлых, бесформенных комков. Она опёрлась лбом о ледяную корку, чувствуя, как дрожь, сдерживаемая всё время переговоров, теперь бьёт её мелкой дробью по всему телу.

Слова уже были сказаны и услышаны. Всё произошло. И бородач разочарованно ворошил длинной жердью угли костра, и глаза Гнезда загорелись холодным, расчётливым интересом, и кречет бился о прутья с такой силой, что казалось, вот-вот разобьется в перья и кровь. Мерещилось, за спиной все ещё слышен глухой металлический стук, от которого теперь сводило скулы.

То, что сейчас сделала Крада, напоминало больше всего прыжок в прорубь с камнем на шее в надежде: на дне окажется ответ, а не просто темнота и лёд. В памяти всплыл укоризненный, полный затаённой тревоги голос батюшки: «Да что ж ты такая шальная, Крада?».

— Ты совсем глупая? — словно вторя её мыслям, рядом раздался звонкий детский голосочек. — Кто же добровольно на погибель идёт? Это вообще не весело.