Глава 15 · В избе драка, народ у ворот

Крада подняла голову и столкнулась с круглыми глазами восьмилетней девочки. То самое знакомое лицо, которое не стареет, потому что никогда и не было живым. Маленькая моровка стояла, слегка наклонив голову, и смотрела на Краду не с насмешкой, а с удивлённым недоумением, будто на зверя, который сам себе перегрыз лапу, даже не попав в капкан.

— Не твоё дело. Иди играй где-нибудь в другое место.

— Я не играю, — сказала моровка с лёгкой обидой.

Она сделала шаг ближе, и Крада заметила, что вокруг шеи у неё теперь кокетливо болтается шарфик из тонкой, когда-то голубой шерсти, а ныне выцветшей до грязно-молочного цвета, с бахромой на концах и тёмным, ржавым пятном, похожим на высохшую кровь. В небрежности сквозила какая-то жуткая уверенность, как если бы моровка носила его всегда, хотя Крада была уверена, что в прошлую встречу никакого шарфика у недевочки не наблюдалось. Но где-то она его…

— А ты чего здесь? — процедила Крада, отводя глаза от пятна. — Опять за мной следишь?

— Ну… — Моровка даже, кажется, немного смутилась, хотя наверняка показалось — с чего бы ей? Она смешно сморщила нос. — Мне нравится, как от тебя пахнет.

Крада резко поднялась на ноги, ещё шатаясь. Голова кружилась.

— Убирайся в свою полынью проклятую.

— Так я прямо оттуда, — беззлобно констатировала девочка. Она не уходила. Её взгляд скользнул в сторону костра, где маячили фигуры ловцов, и её лицо на мгновение исказилось чем-то похожим на брезгливость. — Ты зачем к ним ходила? Они… грубые. Тупые. Только и умеют, что ловить да резать. Мы с ними не играем.

— «Мы» — это кто? — Крада судорожно соображала, как спровадить привязчивую нелюдь.

— Мои сестрицы. Другие. — Моровка вдруг надула губки, и в её глазах мелькнула та самая детская, но древняя обида. — Они говорят, я неправильная. Что я слишком… смотрю. Что нельзя смотреть на вас, людей, долго. А то привяжешься, и потом — либо они замерзают, либо уходят, а ты скулишь, как щенок под забором. Глупо.

Крада на миг забыла про свою ярость.

— И ты ко мне привязалась? — спросила она тише.

Моровка пожала плечами, играя концом своего шарфика.

— Не знаю. Может. Ты… не такая. Даже когда падаешь, это… интересно. Жалко, что тебя съедят.

— Меня не съедят, — автоматически возразила Крада, но в её голосе не было уверенности.

— Съедят, — настаивала моровка с простодушной жестокостью ребёнка, который видит суть, не замечая подробностей. — У него, у того, к кому ты идёшь, нету рта, чтобы жевать, но он всё съедает по-своему. Даже то, что ему не нужно. Он как большой скучный сугроб, который ползёт и накрывает всё. И потом там тихо. Надолго.

Она замолчала, прислушиваясь к чему-то своему. Затем резко повернулась к Краде, и в её глазах вспыхнул тот самый, знакомый озорной огонёк.

— Хочешь, я тебя спрячу? Там скучно, зато будешь цела.

— А птица? — спросила Крада. — Они убьют моего кречета.

Огонёк в глазах моровки погас.

— А… птица. Ну да. — Она вздохнула, и её дыхание не стало облачком, а просто растворилось в морозном воздухе. — Тогда не выйдет. У тебя уже петля на шее. Я же говорила, привязываться глупо. Всегда потом больно.

— Постой. Этот шарфик… Откуда он у тебя?

Моровка остановилась, дотронулась до ткани пальцами, будто впервые её заметила.

— Этот? Нашла. На реке. Он красивый, видишь, голубой, как лёд на реке. Я люблю красивое. Он валялся. Ничейный.

— Он не ничейный, — голос Крады стал хриплым. — Он… Зорин, так? А ты его скрала.

— А… — только и сказала нелюдь. — Зорин? Значит, уже ничей. Так и думала. — Она снова потрогала шарфик. — Не отнимешь.

Девочка крутанулась на месте и исчезла.

Крада выпрямилась, с силой протёрла лицо грубой шерстью варежки, сдирая с ресниц изморозь от собственного дыхания. Нужно спешить, времени на все про все оставалось совсем мало. Неожиданно её личные, Крадины, часы, которые ещё недавно казались бесконечными, сжались в один день и две ночи. Послезавтра… Она представления не имела, что её ждёт послезавтра, но сегодня и завтра дел было невпроворот.

Когда деревья начали редеть, а впереди заблестело белое, ветром укатанное поле, её взгляд, скользящий по краю опушки, наткнулся на нечто, заставившее сердце ёкнуть, замереть, а затем наполниться яростью. У подножия огромного, корявого пня, почти сливаясь с сугробом, сидел Варька.

Неподвижно, прислонившись спиной к чёрной древесине, и был так густо покрыт инеем, что казался частью пейзажа — ледяным наростом, грибом-перевёртышем. Одна варежка лежала перед ним на снегу, а голой, посиневшей рукой он медленно, с недетской сосредоточенностью, выводил линии.

Всё, что клокотало внутри — страх за него, стыд, бессильная злоба на саму себя, — вырвалось наружу. Крада налетела, вцепилась в тулупчик, выдрала из снежного гнезда.

— Я что тебе сказала⁈ — Голос разорвал ткань серых сумерек, тщетно пытавшихся скрыть белые барханы. — Бежать домой, разве нет?

Она трясла его, и Варька безвольно болтался в её руках, как пустая одежда на палке. Его дыхание было мелким и частым.

— Ты должен… должен слушаться! — кричала она, уже почти не понимая, зачем, но не в силах остановиться. — Почему ты не позвал подмогу⁈ Что ты надеялся сделать, сидя тут⁈

— Я ждал тебя, — просто сказал он, его голосок звенел, как тонкий ледышка. — Я не мог… не мог просто уйти.

— Не мог⁈ — Крада почти взвыла от бессилия. — А если бы мне и в самом деле понадобилась бы помощь⁈ Я бы ждала ее, а ты даже не добежал до деревни!

— Но я думал, — в глазах Варьки вдруг появился ужас. Он понял, что наделал. — Думал, так лучше, если я рядом. Помочь… И…

— И как мне это должно было помочь? Если бы на меня напали, а ты ринулся в бой, то на первой же секунде получил по лбу. Чем бы мне это помогло?

Крада видела, как по его лицу, синеватому от холода, поползла краска стыда и осознания. Его героический план был глупым, детским, смертельно опасным — и для неё тоже. Он это понял только сейчас

Её руки бессильно опустились. Гнев, этот короткий и жаркий всполох, потух, оставив после себя пустоту и холод, пронзительнее любого морока. Она тяжело выдохнула.

— Варька… — её голос сел, стал тихим и усталым. — Ну почему ты такой неслух, если такой дурак?

— А ты другая была? — спросил с недоверием.

Крада на мгновение задумалась, опешив, и вдруг рассмеялась:

— Наверное, хуже. Да я и сейчас… Хуже.

— Потому что собралась вместо Волега… В жертву? — Он моргнул быстро, по-птичьи, сбивая с ресниц ледяные слёзы.

— Понимаешь, Варька… — Крада присела перед ним на корточки, принялась тереть снегом побледневшую щёку. — Не дёргайся, отмороз начался, нужно убрать. Я же… Я в твоём годе вестой при Капи росла. Знаешь что это?

Он уставился на неё с таким оцепенением, словно увидел ожившего Морока, и даже перестал сопротивляться неприятным растираниям.

— Говорили, что… Это в Чертолье? В самом сердце Капи?

— Ага. Только никому не говори, ладно? Обещаешь?

Он кивнул, смотрел на неё уже с неприкрытым восхищением.

— Так вот, там у меня не заладилось, в общем, уйти пришлось, но судьба есть судьба, понимаешь? Я готова к требам, и если это поможет вашей деревне, пусть даже я и уйду на ту сторону Нетечи, ничего страшного. Там… Там меня много уже кто ждёт.

Крада улыбнулась неожиданной мысли, с удовольствием повторила:

— Много кто, и я скучаю по ним. Но если получится договориться с этим… Тем… Так вообще хорошо будет. А я в этом деле справная. Один раз даже с вытьянкой…

Крада поперхнулась, так как не была уверена, удалось ли ей договориться тогда с ноющей костью, которая сидела на краю ямы с умирающим Волегом и выла так, что полдеревни глохло.

— Значит… — Варька сглотнул. — Тебе сейчас не страшно?

— Конечно, страшно, — честно ответила Крада. — Кто скажет, что не страшно, тот либо врёт, либо уже мёртвый.

Она улыбнулась уголком рта:

— Только страх — не всегда враг. Он иногда как ремешок на сапоге: держит, чтобы не поскользнулась.

Стянула с себя варежки и прижала его ладони к своему горлу.

— Чувствуешь? — хрипло сказала она. — Вот так и надо было. Если замёрз — не геройствовать, а греться.

Варька вздрогнул, словно только сейчас понял, насколько ему холодно.

— Я… я не хотел…

— Знаю, — оборвала Крада мягче, чем ожидала от себя. — Ты хотел правильно. Только «правильно» — это не всегда «смело». Иногда это просто — живым остаться.

Она посмотрела в сторону деревни, где в белесом мареве дыма уже угадывались контуры изб. Там был Лесь, которого она с трудом вытащила с того света. Людва, затаившая боль за щитом злости. Велимира с её слабеющими заговорами. Неждан, вот его точно следовало приструнить.

— Ладно, а сейчас пошли. У нас дел больше, чем снега в поле. И чтоб ни звука никому, помнишь?

Мальчишка шмыгнул носом и серьёзно кивнул.

Людва, встретившая их на пороге, не стала кричать. Она лишь схватила Варьку, впилась в него взглядом, будто проверяя, цел ли, а потом, не глядя на Краду, прошипела: «Садитесь есть». В её молчаливом хозяйском гневе был такой жестокий, обжигающий уют, что Краде стало одновременно стыдно и… спокойно. Здесь, в этой избе, правили свои законы, и сейчас она была нарушительницей.

Пока Варька, покорный и тихий, грелся у печи, а Людва яростно колотила скалкой тесто, вымещая на нём весь накопленный страх, Крада мысленно раскладывала дела по полкам.

Она поднялась, отогревшись, хмыкнула:

— Людва, прости… Я гнала его, но…

Тут же осеклась. Негоже свою вину на другого, особенно на маленького, перекладывать.

— Ладно, — плечи хозяйки чуть попустило. — Главное, живы-здоровы вернулись. А…

Она обернулась:

— Кречет-то твой заколдованный… Не получилось отбить?

— Получилось, только не сегодня, — сказала Крада. — Вот плату им принесу послезавтра, обещали, что отпустят.

— Ну… — Людва вздохнула, — ловцы не совсем как бы и люди, но вроде слово держат, если уж удалось их уговорить. А ты куда опять?

— Так дела, — вздохнула Крада. Хотелось свернуться калачиком у печки, вдыхать запах теста и никуда уже не ходить. Только не получится.

— Мороз крепчает, какие дела опять?

— Леся проведаю, — это было правдой, но не всей.

Крада туже затянула платок и вышла на улицу. Она быстро зашагала к дому Митричей.

Изба была полна приглушённого шума и запаха лекарственных отваров. Бабка Леся сидела у его постели, тихо покачиваясь и шепча что-то беззвучное. Увидев Краду, она вскочила, и в её глазах вспыхнула смесь надежды и нового страха.

— Жив? — выдохнула Крада, не снимая пимов.

— Дышит… дышит, родимая, — закивала бабка, хватая её за руку. — Только вот не просыпается. Как ушла ты, так и лежит, стонет тихонько.

Крада подошла к лавке. Лесь лежал теперь лихорадочно-розовый, с потрескавшимися воспалёнными губами. Она приложила ладонь ко лбу — горячо. Стожар боролся с леденящим холодом, выжигая парня изнутри. Но сейчас это была простая лихорадка, с которой известно, как бороться.

— Домой-то когда забрать его можно? — вспомнила бабка обещание Крады.

Крада оглянулась на хозяйку Митрича, которая с очень недовольным видом стояла в дверях.

— Да сейчас и забирайте, — решила она. Плохой глаз больному хуже, чем сквозняк. — Соберите мужиков. На санях, осторожно, чтобы не трясти. Укройте его тулупами, но не давите. И пусть всё время кто-то рядом сидит, говорит с ним. О чём угодно. Чтобы он слышал родные голоса, а не… другие.

— Спасибо, — вздохнула бабка, — без тебя бы…

— Не говорите, — резко оборвала её Крада. Ей было невыносимо слушать благодарности за то, что, возможно, являлось лишь отсрочкой. — Делайте, как сказала. Я ещё зайду.

Дом с красной крышей и в самом деле, как сказала Людва, стоял буквально через двор. Крада постучала, и дверь открыла невысокая, крепкая женщина с внимательными, быстрыми глазами и руками, казалось, всегда готовыми к действию. Это была Лима.

— Добро вам. Лима?

Та кивнула.

— Меня Крадой звать. Остановилась у Людвы. Посоветоваться надо по вашей части.

Глаза скользнули по её лицу, по одежде, задержались на слишком тонкой, не деревенской шерсти тулупа.

— Советы платные, — предупредила Лима, но дверь приоткрыла чуть шире.

— Чем богата, тем и заплачу, — сказала Крада, переступая порог. Внутри было тепло, темно и необычайно чисто. На полках в идеальном порядке стояли склянки, свёртки, пучки трав. На столе лежал недошитый кисет.

Лима закрыла дверь, прошла к столу и уселась, не предлагая гостье стул. Крада осталась стоять. Видимо, то, за чем девки возраста Крады в основном приходили к повитухе, не вызывало у неё уважения.

— Какая часть женская? С кровями проблемы? Или, — женщина прищурилась, — брюхо ноет? Грудь наливается?

— У меня ничего не наливается, а вот… Если младенец… если он не родился, а так и остался… там. У него кости есть?

Лима нахмурилась, её брови, густые и тёмные, сошлись.

— Кости? — переспросила она, и в её голосе прозвучала настороженность. — А тебе-то что?

— Мне нужно знать, — настаивала Крада, глядя ей прямо в глаза. — Это вопрос жизни и смерти живого ребёнка. Есть у нерождённого плода кости, или он весь… как студень?

Повитуха помолчала, изучая Краду:

— А, это же ты Леся из-за межи вернула? Тогда тебе — бесплатно.

Потом тяжело вздохнула, махнула рукой и указала на лавку.

— Садись. Говори прямо, без затей: случилось что с неродинцем? И у кого? Я всех в Бухтелках знаю, никого на сносях сейчас нет.

— Вы что-то про это знаете?

— Догадалась. — Лима кивнула. — Не по себе, слава Рожане. Бабка из Пустелок, у которой я делу училась, рассказывала. Одна знахарка, много родов принявшая, решила помочь плоду девки, что на сносях померла от падучей. Дитя внутри ещё шевелилось, слышала она, а матери уже нет. И взялась знахарка, дура, вынуть дитя живьём, ножом серебряным, да молитвами… Не вышло. Захлебнулся плод в мёртвой крови. Но не ушёл.

Крада не дышала, чувствуя, как по спине ползёт холод.

— И что?

— А оно, — прошептала Лима, — оно к ней привязалось. К знахарке той. Сначала во сне являлось, холодным комочком к животу прижималось. Потом и наяву: то грудь у неё пересохнет за ночь, будто высосали, то в избе детский вздох послышится, когда никого нет. А сила её, знахарская, стала уходить — в него, в эту ненасытную пустоту. С каждым днём она слабела, а холод в углах её избы сгущался. Кончилось тем, что нашли её утром у печки. Сидит, обняв пустоту, качает её и мёртвой колыбельной баюкает. Вся жизнь в ту тень ушла. Его накормить нельзя. Оно само тебя съест, если привяжется.

Она резко выдохнула, отгоняя видение.

— Но оно не то чтобы злое. Голодное, а еда его — не хлеб, не молоко. Жизнь, тепло, забота — всё, что мать даёт. И если ты вступишь с ним в игру, если хоть раз дрогнешь и пожалеешь, хоть на миг поведёшь себя как мать, оно вцепится в тебя. И будет сосать, пока не останется от тебя скорлупа. Оно не понимает границ «можно» и «нельзя». Для него «хочу» — единственный закон. Ты с чем-то подобным столкнулась?

Это было не вопросом, а утверждением. Крада кивнула, садясь.

— Столкнулась. И оно сильное становится. Мне нужно знать его слабое место. Не душу, а в теле. Самую уязвимость.

Лима долго смотрела на неё, потом поднялась, подошла к поставцу, будто за водой, но просто постояла там, прислонившись лбом к прохладной древесине.

— Кости есть, — наконец сказала она, не оборачиваясь. — С четвертого месяца уже ясно. Но они… не такие, как у нас. Мягкие, гибкие, называются хрящи, а не кости. Они крепчают после, на воздухе, от солнца, от молока. А там, внутри… они как гибкие веточки. Не сломаешь, а согнёшь.

Она обернулась. Лицо её было суровым.

— А слабое… самое ненадёжное… — она сделала паузу, выбирая слова. — Родничок. Мягкое место на голове, где кости черепа не сошлись. У рождённых он первый год пульсирует. А у тех, внутри… он вообще не закрыт. Одна плёнка да твёрдая мозговая. Защиты нет. И пуповина. Её, конечно, нет, если с матерью всё кончено… но память о ней есть. Место, где он был связан. Оно… пустое. Незащищённое.

Крада сидела, не двигаясь, впитывая каждое слово.

— Оба места — для связи, — продолжала Лима, возвращаясь к столу и садясь напротив. — Одно с миром, другое с матерью. И оба у него… незаконченные. Дырявые, можно сказать. Вся его сила — в жажде заполнить эти дыры. А слабость — в них же. Ударить некуда. Но… — она прищурилась, — если ты знаешь, где дыра, ты можешь направить её против него самого. Заставить защищать её, а не нападать.

Крада медленно кивнула.

— Спасибо, Лима.

— Стой, — женщина резко встала, перекрывая ей путь к двери. Глаза её горели. — Ты что задумала? Ты не тронь его, если можно не трогать. Он и так несчастный… Он не виноват, что…

— Так тот, другой, он тоже не виноват, — тихо сказала Крада. — Живой ребенок, которого мертвый за собой увести хочет. Вот и разберись — кого жальче…

— Да кто же это у нас… — осеклась Лима — Не скажешь ведь, так?

Крада покачала головой:

— Не моя недоля.

— Понимаю. — Повитуха нравилась Краде. — А я тебе сама тогда скажу: это с Зорой связано? Нет, она ко мне не приходила, но злые языки шептали. Да и взгляд у меня — вижу такое. Хотя у нее уверена не была, то ли есть, то ли нет… Последнее время, перед тем, как исчезнуть, Зора совсем никуда и не выходила, дома сидела, гостей не звала. А ребёнок… — она охнула и опустилась на стул. — Варька?

— Варька, — призналась Крада. Чего уж теперь скрывать, если повитуха и сама догадалась. — Братец за ним из проклятой полыньи является, играть за собой зовёт.

— Неужто все так и утопли?

— Если бы просто утопли, — вздохнула Крада. — С навками-то договориться всегда можно, гребень там им расписной или колечко блестящее подкинешь, они и отстанут. А это… Оно, понимаешь, не своей силой и обидой питается. За ним судья стоит, очень могучий судья. Всю деревню судить будет, а младенец этот — только одна из бед. И даже не беда, а причина.

— Так, а всю-то деревню за что?

— Кто догадался и не помог, кто не остановил, кто мимо прошёл… Да мало ли. Не на тот путь деревня свернула, вот он и…

— Ты точно знаешь или догадываешься?

— Догадываюсь, — вздохнула Крада. — Ладно, спасибо, пойду я.

— Доли тебе, — вдруг серьёзно и грустно кивнула Лима.