Глава 16 · Записался в прихвостни, так вперед не забегай

Крада вышла от Лимы. Воздух врезался в лёгкие не холодом, а густотой, будто сумерки застыли тяжёлым синим студнем. Она стояла на пороге, не двигаясь, давая телу привыкнуть к холоду, а разуму — переварить слова повитухи. В её голове они отскакивали друг от друга, как камни в пустой чаше, не складываясь в решение. «Мягкое место… дыра… оборванная связь…».

Как заткнуть дыру, которая не в дереве и не в стене, а в самой ткани бытия? Как завязать узел на том, чего никогда не было? Знание висело в голове мёртвым, неудобным грузом, и с каждым вдохом этот груз давил на плечи всё сильнее.

Она заставила себя сделать первый шаг, потом второй. Ноги сами понесли её по утоптанной тропе к дому Людвы — туда, где было хоть какое-то подобие тепла и своего угла. Но мысли шли иным, извилистым путём. Деревня вокруг замирала, готовясь к ночи. Из труб стелился густой, низкий дым, пахнувший печёным хлебом и сосновой смолой — запах обычной, не пугающей жизни, которая сейчас казалась Краде чужой и недоступной. В одном из окон мелькнула тень женщины, качающей ребёнка. Девушка на мгновение застыла, глядя на тёплый квадрат света. «Родничок…» — подумала она с внезапной, острой ясностью. У ребёнка в избе он, наверное, ещё пульсирует под тонкой кожей. Тёплый, живой. А у другого… что зовёт Варьку…

Она с силой тряхнула головой, отгоняя наваждение, и свернула в тесный проход между двумя избами, знала уже, где короче. Проход был узкой, тёмной щелью, которая выводила к задней стороне того самого амбара, где нашли Леся. Снег на этом пятачке выглядел грязным, будто его долго вытаптывали.

Крада собиралась уже обойти амбар, как краем глаза заметила движение у его задней стены.

Там, прижавшись к шершавым, облезлым брёвнам, сидел Варька. Он что-то аккуратно и сосредоточенно завязывал в старую тряпицу, сопя от усердия.

Крада сделала шаг. Снег под её валенком хрустнул — негромко, но в звенящей вечерней тишине звук показался оглушительным. Варька вздрогнул всем телом и инстинктивно прижал свёрток к животу, сгорбившись вокруг него, как птица, закрывающая крыльями птенца. Прятать было уже поздно. Он медленно, словно боясь, что движение выдаст его тайну, поднял на неё глаза — виноватые и при этом упрямые.

— Что делаешь? — спросила Крада слишком ласково.

Варька сглотнул, его пальцы ещё крепче вцепились в тряпицу.

— Ничего, — соврал он честно.

— А в руках?

Мальчишка помялся, отвёл взгляд в сторону, к грязному снегу, потом снова посмотрел на неё, оценивая, можно ли соврать ещё раз.

— Ну… — он подумал. — Плохое.

Крада опустилась рядом с ним на холодную, смерзшуюся землю, чувствуя спиной шершавые брёвна.

— Рассказывай.

И Варька выпалил, слова вырывались наружу, как будто он долго держал их за зубами и теперь они сами выскакивали на свободу:

— Это Куцый Козь. Он же Волега… ловцам сдал. Всё из-за него.

Крада выдохнула медленно. Очень медленно.

— Так что ты надумал?

Варька поднял на неё глаза. В них явно читалось непоколебимое упрямство.

— Он думает, самый хитрый, — сказал мальчик. — Что ему ничего за это не будет.

— Мстить задумал?

— Не мстить, — поправил Варька. — Чтоб знал.

Крада посмотрела на узелок, лежавший у него на коленях. Тряпица была завязана на три узла — неброско, но крепко.

— А там что?

Варька выпрямил спину. В его голосе появились нотки мастера, демонстрирующего свой лучший инструмент.

— Курья лапа, — гордо сказал он. — И лёд с реки. И…

Он замялся, потупился, и гордость сменилась смутным стыдом, будто мальчишка признавался в чём-то по-настоящему неприличном.

— Немного студня. Того, из колодца.

Крада моргнула.

— Ты где это взял?

— Нашёл, — пожал плечами он. — Оно само нашлось.

Она прикрыла глаза ладонью.

— Варька, — сказала она устало. — Это уже не пакость. Это… почти проклятие.

— А он решил убить Волега, — буркнул мальчишка. — И из-за него ты…

Молчание повисло между ними, плотное, как наст.

Крада потянула руку.

— Покажи.

Варька, после секундного колебания, развернул тряпицу. Внутри, на грязном холсте, лежала скрюченная синеватая куриная лапа с облезлой кожей и кривыми пальцами; комок замызганного льда, будто вырезанного из отхожего места; и то самое — студенистое, тускло поблёскивающее в угасающем свете нечто, от которого тянуло сладковатым, гнилостным холодом.

— Так, — догадалась Крада. — Ты хотел подбросить это ему под порог?

— В печь, — уточнил Варька с мрачным, непоколебимым убеждением. — Чтоб дым пошёл, и он дымом надышался, а у него внутри всё этим… этим пропиталось.

— Глупо…

— Почему?

— Дым выветрится скоро. А потом, что главное, его вдыхать не только Козь будет.

Она поморщилась, отстранилась от Варькиного узелка. Месть туповатому и злому деревенскому мужичку и в самом деле было глупостью — чем это поможет сейчас Волегу? — но Краду уже охватил азарт. А почему бы не оставить напоследок подарочек тому, кто его явно заслужил? Пусть знает, что за каждым поступком тянется шлейф последствий. Такой же, как и поступок, в случае с Козем — вонючий.

— Слушай внимательно. Делать будем иначе.

* * *

Дом Козя оказался в двух шагах — низкая, покосившаяся избёнка с пьяным крылечком. Из трубы вился дымок, значит, топили недавно. И на самом крыльце, на первой утоптанной снегом ступеньке, стояли пимы. Большие, валяные, с ошкрябанными носами. Крада указала на них глазами.

— То, что нужно…

Варька понял и хихикнул, прикрыв рот рукавицей. Звук был похож на писк мыши. Она пригнулась, сделала знак: ждать. Прислушалась. Из избы доносился неразборчивый, сиплый голос, вероятно, самого Козя, и более низкое, ворчливое бормотание — его матери. Кажется, они были на кухне.

Крада кивнула Варьке, и они, пригнувшись, как два подведчика во вражеском стане, перебежали последний открытый участок, прилипли к стене дома под самым мутным, заиндевевшим окном. Отсюда до крыльца — два шага.

— Давай сюда вываливай, — шепнула Крада Варьке.

— Лапа одна…

— Так в один пим и суй, хватит с него… — прошипела Крада. — Быстрее!

Варька, сжав губы от сосредоточенности, подполз к крыльцу. Развернул свой узелок и вывалил всю эту вонючую катавасию в правый пим.

Он даже пригладил снег ладошкой, скрывая следы преступления. И в этот момент из-за двери, совсем близко, донеслось шлёпанье босых ног по половицам и чей-то недовольный, сиплый голос, уже ясно различимый:

— … А то принеси, говорю… воды, слышишь, оглох?

Варька шмыгнул к Краде в укрытие между домом и поленницей. Они прижались друг к другу, затаив дыхание.

Дверь скрипнула — долгим, жалостливым звуком. На порог, почесывая живот под засаленной рубахой, вышел сам Козь. Лицо его было обрюзгшим от сна или выпивки, заплывшее. Он зевнул, так что хрустнула челюсть, потянулся, костяшками протёр глаза и, не глядя под ноги, привычным движением шагнул в пимы.

Сначала просто нахмурился, почувствовав неудобство. Лицо его исказилось недоумением. Он наклонился, засунул руку поглубже в голенище, нащупал и вытащил куриную лапу. Минуту он просто тупо смотрел на неё. Потом лицо медленно начало менять выражение — от непонимания к отвращению, от отвращения к дикому, животному страху. Мужичонка швырнул лапу прочь, будто она была раскалённой головёшкой, с ужасом поднёс ладонь к носу.

— Ма-а-а-амка! — завопил он тонким, не своим голосом, подпрыгивая на одной ноге и размахивая рукой, будто хотел стряхнуть с неё вонь. — Мам! Колдуны! Мне подбросили! Мне в пимы подбросили!

Из избы послышалась ругань и тяжёлые шаги. Крада с силой прижала ладонь ко рту Варьки, который уже давился беззвучными спазмами смеха, и сама чувствовала, как её собственные плечи трясутся.

— Попрыгай, дружочек милый, — прошипела Крада, смакуя неправильное, но такое сладкое удовлетворение.

Дверь распахнулась, и на пороге возникла тучная, растрёпанная женщина — мать Козя. Она окинула сына гневно-презрительным взглядом.

— Опять ты, как чокнутый⁈ Что орёшь? Какие колдуны?

— Мам, глянь! — Козь, всё ещё подпрыгивая, тыкал пальцем в отлетевшую лапу. — В пимах! Это ж порча!

Женщина тяжело спустилась на ступеньку, фыркнула, наклонилась, разглядела «порчу». Не торопясь, выпрямилась и с силой, со всего размаха, треснула сына по затылку. Звук был сочный, как удар по спелой тыкве.

— Порча? Ты, дурья башка, свои портянки неделю не стирал, они у тебя сдохли и куриную ногу отрастили! И снегом засыпал, чтоб не воняло! Я тебе что сказала? Снега для воды принести, а не пимы осматривать. Наблюдатель нашёлся.

— Ма-а-ам… Как в них… за водой-то? Вонь какая! И холодно! И… и… оно шевелится! — захлёбывался Козь, тряся пимом над снегом. Из голенища, вместе с комком грязного льда, выпало и расплющилось то самое студенистое нечто. Оно лежало на снегу, тускло поблёскивая в скупом свете из открытой двери. — Подбросили!

— А кто бросать-то будет? У кого руки-то из жопы растут, как у тебя?

Женщина скривилась, подошла ближе, потыкала в это дело валенком.

— Тьфу, мерзость! Из колодца проклятого, что ли? Кому опять дорогу перешёл? Скрал чего или зазря навет навёл? Вот же дала Рожена сыночка, пакость всей деревне…

— Да я-то что… Я ничего… — Козь вдруг весь съежился, притих и, шмыгая носом, отправился на задний двор, прихватив большое ведро для снега. Ногу в испорченном валенке он выворачивал странно, будто старательно отделял её от себя.

Из укрытия за поленницей Варька фыркнул, зажимая рот двумя руками. Плечи его тряслись, на глаза навернулись слёзы от сдерживаемого смеха.

— Всё, хватит, — Крада положила ладонь на плечо мальчишки. — Будет с него.

Они, пригнувшись, отползли от поленницы и, только выскользнув в соседний проулок, выпрямились. И Варька тут же согнулся пополам.

Его накрыло по полной. Он всё ещё пытался приглушить хохот рукавицей, но смех рвался наружу — хлюпающий, всхлипывающий, неудержимый.

— Ру-ко-жо-пый… — выдохнул он, давясь и фыркая. — Ве-дро… по-нёс…

Он тыкал пальцем в сторону дома Козя, вздыхал, снова заходился, и слёзы — не от горя, а от этого дикого, щекочущего живот веселья — катились по его лицу.

Крада прислонилась к забору и дала ему отсмеяться. Уголки её собственных губ сами собой дёргались, и она, наконец, сдалась, тоже расхохоталась звонко в голос.

Они хохотали, пока у них не заболели животы, и не потемнело в глазах. Смеялись над Козем, над куриной лапой, над его мамкой, которая сразу решила, что это он сам виноват. Как если бы они прорвались сквозь ледяную корку страха, и наконец глотнули воздуха.

Варька выдохнул и, ещё всхлипывая, выпрямился. Он вытер лицо рукавом, оставив на грубом сукне мокрые полосы.

— Всё, — прохрипел он, но глаза сияли. — Я больше не могу. Видела его рожу? Как он на лапу смотрел!

— Видела, — кивнула Крада. — А теперь — домой беги, и никому ни слова, помнишь?

— А ты?

— Я позже подойду, у меня еще дело есть, — Крада поёжилась от тяжести того, с чем ей сейчас идти к Велимире.

— Можно я…

— Нет. Ты идёшь домой, залезаешь на печь, и пока носа не высовываешь, понял? Чтобы Людва тебя видела. Иначе больше вообще никуда не возьму.

Варька как-то сразу весь скис и понуро поплёлся по проулку. Крада смотрела, как его маленькая, ссутулившаяся фигура растворяется в вечерней синеве. Потом развернулась и зашагала к избе на отшибе.

Велимира открыла не сразу. Крада слышала за дверью неспешные, шаркающие шаги, потом тишину — та, видимо, прислушивалась, вглядывалась сквозь щель. Наконец щёлкнула деревянная щеколда, дверь отворилась ровно настолько, чтобы впустить одного человека. Межмеженка не сказала ни слова, лишь отступила вглубь сеней, пропуская гостью. Весь её вид — сжатые губы, настороженный взгляд из-под нависших бровей — говорил красноречивее любых слов: ничего хорошего от очередного появления Крады она не ожидает.

— Скажи, — с порога спросила Крада. — А межу можно не на кость, а на что-то иное поставить? Как бы… наоборот, на дыру? Закрыть дыру?

Велимира смотрела на девушку, всё ещё не совсем понимая, что та от неё хочет, и Крада торопливо добавила:

— Ну, я была у вашей повитухи. У Лимы, которая роженицам помогает. Она сказала, что самое уязвимое у младенцев — пуповина или родничок. Либо завязать узел, либо закрыть водоворот, который Варьку под лёд тянет.

— А-а…

Пауза повисла в спёртом воздухе. Межмеженка обдумывала. Не вопрос, а саму его возможность.

— Межу на дыру… — проговорила она наконец, уже глядя не на Краду, а куда-то поверх её плеча, в пространство, где висели её собственные знания. — Нет. Напрямую нельзя. Это как сеть на ветер набросить. А вот завязать…

Она опять задумалась, и в избе стало тихо, только потрескивала лучина. Крада не дышала, ловя каждое движение её лица.

— Не слышала, чтобы кто-то так делал, но представить можно, — наконец сказала Велимира, возвращаясь взглядом в горницу. Голос её стал тише, будто она говорила не с Крадой, а с самой идеей, проверяя её на прочность. — Завязать… Нужна пуповина.

Она помолчала, давая этим словам осесть в тихом воздухе избы. Потом подняла на Краду взгляд, лишённый всякой теплоты — только холодный, практический расчёт.

— Но как мы её добудем? Со дна замёрзшей реки, у покойницы? Вырежем из того, что не успело родиться?

У Крады свело живот. Она слишком ясно представила: черную воду подо льдом, бледное, раздутое тело, и маленький, скрюченный комочек рядом с ним.

— Нет, — прохрипела она. — Не это. Нельзя… трогать.

Велимира кивнула, будто ожидала и даже одобряла этот порыв. Её губы на миг дрогнули — не улыбка, а что-то вроде усталой гримасы понимания.

— Значит, не настоящую, подменную, — заключила она. — Обманку. — Межмеженка развела руками пустыми ладонями вверх. — Из чего ж её сделать, коли не из плоти?

Велимира уставилась на Краду, и во взгляде был вызов: ты пришла с этой безумной идеей, значит, предлагай.

— А ты… — начала Крада, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Сможешь? Вообще… такое сделать?

— Я же говорю, раньше не слышала. Но в общем… — Велимира пожала плечами. — Я работаю не так с костью, как с памятью. С тем, что осталось после, не с телом, а со следом. Можно попробовать.

Крада замерла, нащупав эту ниточку. Догадка всплыла в сознании, выныривая из темноты.

— А если попробовать… — она говорила медленно, выстраивая мысль вслух. — Не след на земле или в воздухе… а на вещи? Взять вещь Зоры? Ту, что крепче всего помнит?

Шарфик, одиноко валяющийся на снегу у пустых саней. Последняя граница между живым телом и ледяной смертью.

— Вещь Зоры… — наконец проговорила межмеженка, словно пробуя имя на вкус.

Наклонилась вперёд, и свет лучины скользнул по лицу, высветив внезапный живой интерес в глубине глаз.

— Это правильно ты подумала. Духи долго чувствуют живое тепло, которое для людей выстыло до конца. Пуповина из памяти… — кивнула Велимира, и в этом кивке было уже не размышление, а начало плана. — Да. Может, и примет такую подмену. Уцепится. А если уцепится… тогда и завязать можно будет. Намертво.

Она тяжело вздохнула.

— Но это не межа. Межа — она честная, ты тут, оно там. А это подмена. Обман для голодного духа. Если он почует фальшь… Он вещь разорвёт и в Варьку вцепится вдвойне. Ибо ему не только путь пытались преградить, ещё и над его болью посмели шутить. Риск велик.

Велимира некоторое время сидела молча, сцепив пальцы. В избе было тихо, только где-то в углу потрескивала лучина, да ветер лениво шевелил ставню. Крада ждала, не торопя. Она уже знала этот прищуренный взгляд, эту глубокую борозду между бровями — так Велимира не отказывала. Она прикидывала. Взвешивала на незримых весах шанс спасения мальчишки и риск страшной, неминуемой расплаты.

Минута тянулась мучительно долго.

— Но… это начало дела, — выдохнула наконец межмеженка, не меняя позы. Голос её звучал устало, но твёрдо. — Принесёшь мне эту вещь, и я ещё до конца не понимаю, как это сделать, но… попробую.

Она медленно повернула голову, и её взгляд снова стал острым, деловитым.

— Потом как-то нужно исхитриться вещь «накинуть» на нерожденного. Не бросить на снег, а передать из рук в руки. — Она сделала едва уловимое движение ладонями, будто вручала что-то хрупкое невидимому существу. — Кто-то нужен, кто может доставить ему… пройти туда, где нет чётких границ. И вернуться. Или… — она не договорила, но смысл повис в воздухе. Или остаться там, чтобы узел затянулся наверняка.

— Это сложно, но возможно, — Крада подумала о маленькой моровке, которая играла с ней у Тасиного двора. — В общем, вещь и её доставку я беру на себя.

Это был огромный риск, но ни выбора, ни времени уже не оставалось.

— Хорошо, — кивнула Велимира. — Тогда я подумаю, а ты…

— Думай быстро, — предупредила Крада. — Мы должны всё сделать до самой длинной ночи.

— Почему? — испуганно вскинулась Велимира. Что-то почувствовала.

— Возможно, потом мне придётся уйти.

Она не стала ждать, пока ответ осядет, обрастёт вопросами. Развернулась, толкнула дверь в сени и вышла в ночь, оставив за спиной избу, полную тишины, сухих трав и нового, неподъёмного груза чужой судьбы, который сама же на себя и взвалила.