Глава 17 · Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела

Крада отошла подальше от избы Велимиры, туда, где сугробы лежали неровными, никем не утоптанными волнами, и тихо бросила через плечо, не оборачиваясь:

— Моровка, выходи, знаю, что следом идёшь.

Тишина. Только ветер шуршал позёмкой по насту, сдирая с верхушек сугробов искристую пыль и гоняя её вдоль замёрзшей колеи. Крада ждала, не двигаясь. Она знала этот взгляд — прилипчивый, тоскливый, как изморось на ресницах. Он и сейчас скользил по затылку холодными мурашками.

Из-за угла старого, покосившегося амбара высунулась знакомая сероволосая голова.

— А тебе почём известно, что я иду? — спросила девочка-недевочка, переступая босыми ногами по снегу, будто по тёплому песку. На тонких голенях не было ни синевы, ни гусиной кожи — только матовая белизна, как у выбеленной речной гальки.

— От тебя пахнет пустотой, — сказала Крада, наконец поворачиваясь к ней. — Как из продушины погреба весной, когда уже всё съели. Чувствуется за версту.

Моровка надула губки. Она наклонила голову к плечу, на плечи осыпалась серебристая пыль.

— Умная. А я думала, от меня снегом пахнет.

— Снегом пахнет свежесть. А ты пахнешь… старым льдом. Сколько тебе лет? И… как там тебя?

Личико моровки дрогнуло. Детская обида мелькнула в её круглых глазах и тут же сменилась холодной, древней усмешкой.

— Зачем звала? Чтобы обижать?

— Да чего ж не позвать? Всё одно без дела маешься…

— Чего это без дела? — на мордашке появилась важность. — Откуда ты взяла, что маюсь? Да у меня забот невпроворот. Я как все — дитё нянчу. Такое сейчас нам дело поставлено.

— Видела я ваше «дитё», — кивнула Крада. — Злое и ненасытное.

— Ну, — развела руками моровка, — какое есть, мы не выбирали. Хотя да… Иногда, знаешь ли… Играть не даёт.

— Да тебя к нему и не допускают, — улыбнулась Крада.

Та стрельнула обиженным глазом:

— Ты-то почём знаешь?

— Шарфик! На тебе шарфик его матери. Он бы его сразу забрал, если бы учуял. А раз не учуял, значит, ты и близко к ледяному дитю не подходила. На побегушках держат, да? Самые скучные поручения?

— Ну… — та замялась.

Удивительно, но саму моровку оказалось заморочить очень даже нетрудно. Может, она и в самом деле была маленькой и глупенькой? Крада даже одёрнула себя: ну вот сейчас прямо совсем не время нелюдь жалеть.

— Не пускают, — наконец доверительно кивнула недевочка. — К нему не пускают, сами со мной не играют, заняты всё время. А мне ску-у-учно…

— А если… — Крада понизила голос до доверительного шёпота. — Если я могу сделать так, что «дитё» успокоится? Перестанет злиться и скучать, сестёр твоих с тобой поиграть отпустит.

— Как? — искреннее любопытство зажглось в глазах нелюди.

— Для этого мне нужна вещь, которая с ним связана.

Взгляд Крады упёрся в шарфик, болтающийся на шее у моровки. Дева тут же дотронулась до него пальцами — не хвастливо, а почти нежно.

— Эта? Ты опять про шарф Зоры? Он же мой теперь, я тебе говорила. Кто нашёл, тот и владеет.

— Знаю, и не прошу подарить. Одолжи на одну ночь. Для обряда на успокоение.

— Нет! — моровка сделала шаг назад, сжимая ткань в кулаке. — Это самое красивое, что у меня есть.

— А если я дам тебе кое-что взамен?

— И что? — глаза моровки вспыхнули жадным огнём.

Крада медленно, будто нехотя, сняла с мизинца левой руки маленькое, сверкающее на косом зимнем солнце, колечко. Медное, дешёвое, с потёртым узором в виде волны — батюшка когда-то давным-давно выменял на ярмарке у странного старика. «На счастье», — сказал тогда. Счастья не принесло, но как память Крада его носила.

Она подняла кольцо так, чтобы тусклый солнечный луч упал на него, и металл вспыхнул коротким, обманчиво горячим бликом.

— Смотри! Оно блестит куда сильнее. Ты же блестящее любишь больше, чем просто красивое?

Моровка застыла. Глаза её стали как две лужицы, в которых отражалось медное колечко. Она потянулась к нему, но Крада сжала кулак.

— Сначала шарф. Ты мне его даешь на одну ночь, я утром верну, а кольцо навсегда твоё. Будешь самой блестящей среди своих сестёр.

Моровка, уже пойманная на крючок, всё же с подозрением косилась на шарф, будто впервые прикидывая его истинную ценность.

— Ладно! — выкрикнула она вдруг, решительно, и резко сдёрнула шарф с шеи. Но не протянула, а швырнула его в снег перед Крадой, будто боялась, что передумает в последний миг. — Но только на одну ночь! До первых петухов! А если завтра не вернёшь… я… я тебе такое… такое! Во сне заморочу! Так, что не проснёшься никогда, и будешь сама нянчить ледяных червей!

— Договорились, — спокойно подняла Крада шарф. Ткань была холодной, но не смертельно выстуженной, и сквозь запах мороза и чего-то неопределённо сырого, всё ещё витал слабый, едва уловимый шлейф дыма и горькой полыни, наверное, тот самый призрачный запах Зоры.

Она протянула кольцо. Моровка схватила его с хищной быстротой, прижала к груди, а потом поднесла к самым глазам, вращая и любуясь игрой тусклого зимнего солнца на меди.

— Моё… — прошептала она с благоговением. Потом вдруг встрепенулась, сунула кольцо за щёку, как белка орех, и метнулась к амбару. — Не забудь! К утру! А то хуже будет!

Она скользнула за угол и исчезла, будто её и не было. Только следы маленьких босых ног вели в никуда.

Что ж, часть дела сделана. Это оказалось проще, чем Крада опасалась.

Мороз, который раньше лишь щипал кожу, теперь впивался в лицо стальными зубьями. Воздух стал густым, тяжёлым, его было трудно вдыхать. «Морок крепчает», — подумала она с тоской. Самая долгая ночь набирала силу, и всё живое инстинктивно жалось к теплу очагов. Крада, вздохнув, смяла в руке шарфик. Осталось отдать его межмеженке, а затем вернуть моровке. Осталось? Ну да, «только и всего»…

* * *

В избе было не просто тепло, а блаженно, утробно жарко. Запах свежей сдобы, масляной пшённой каши, жареного с луком сала въелся в самые брёвна стен, в потолочные матицы, и казалось, даже только этим запахом, густым и питательным, можно насытиться. Тишину нарушало лишь равномерное посапывание Людвы, задремавшей на лавке с веретеном в руках, да поскрипывание драгоценной бляхи, которую Варька начищал до слепящего блеска в надежде выменять чего подороже да побольше.

Крада с огромной неохотой, будто разрывая невидимые путы, открыла глаза. Она даже не помнила, как прилегла, просто прислонилась к тёплой печной заслонке на минуту, чтобы согреть окоченевшие руки. Хотелось залезть на полати, упасть в мягкую перину, завернуться в пуховое одеяло и провалиться в сон.

Вот же… Волег в клетке у ловцов, Велимира над шарфом колдует, Лесь в себя не пришёл, а она тут разлеглась…

Девушка вскочила, в окне стояло сизое, непрозрачное марево — непонятно, то ли сумерки сгущаются окончательно, то ли это предрассветный пепельный свет. Время Морока текло странно, сжималось и растягивалось.

— Шиш поганый, — прошипела Крада и, споткнувшись о край половика, не устояла на ногах. — Утро уже?

— Утро, — подтвердил Варька.

Крада упёрлась ладонями в пол, переждала, пока мир перестанет качаться. Под сердцем ныло — не от голода даже, а от той тянущей, подлой усталости, что приходит перед бедой.

— Проспала, — прошептала она. — Или… меня проспали?

Варька, прижав к груди свою бляху, неловко сползал с табурета.

— Ты кричала, — сказал он виновато. — Во сне. Я думал, Морок пришёл.

— Не пришёл ещё, — Крада выдохнула и натянуто улыбнулась. — Рано ему, к вечеру разгуляется.

Она поднялась, одёрнула рубаху. В груди вдруг кольнуло.

— Велимира приходила, — Варька поёжился. — Принесла тебе. Сказала, сегодня непременно отдать нужно. А что там?

Он указал глазами на узелок, одиноко притулившийся на лавке.

Крада подошла, развязала тряпицу. Внутри лежал шарф — аккуратно сложенный, будто его не для колдовства готовили, а в дорогу.

Ткань изменилась. Потяжелела, словно напиталась чем-то ощутимым. Когда Крада коснулась его пальцами, в груди отозвалось тупой болью, как если долго в сердце держать чужую тайну.

— А что это? — Варька пролез под локоть. — Это же… То, о чем шептались? Около проклятой полыньи нашли? Зоры, да?

Как он догадался?

— Было, — кивнула Крада. — Мы его кое-кому решили подарить. В честь самой длинной ночи.

— Кому?

Она улыбнулась и слегка щёлкнула мальчишку по носу:

— Узнаешь… Только не сейчас.

— Опять у тебя какие-то морочки…

— Не мои, — вздохнула Крада. — Сиди дома, носа не высовывай.

— Нет, — он упрямо поджал губы. — Я с тобой.

— Я Леся посмотреть иду. Хочется тебе у постели больного сидеть?

Варька подумал немного:

— А к ловцам?

— Не сейчас. Дела сделаю, вернусь.

— Точно?

Крада коротко кивнула, вроде и да, и вроде нет. Врать не хотелось.

Она завязала узел крепче, спрятала шарф за пазуху. В груди опять кольнуло — тонко, настойчиво. Не её боль.

С тоской оглянулась на полати с мягкой, манящей периной, сняла с крюка у двери свою лёгкую, уже порядком потрёпанную епанечку и, выпустив в сени волну сонного печного пара, переступила порог. Мороз снаружи ударил с новой, почти злобной силой.

Из труб валил не жирный, деловитый дым, а тонкая сизая струйка — берегли тепло, глушили печи до тления. Ни детей на улице, ни собак. Только один раз, проходя мимо запорошенной проруби, Крада увидела старика. Он сидел на колоде у самой воды, без рукавиц, и медленно, с каким-то страшным вниманием, опускал в чёрную полынью руку, а потом подносил ладонь с намерзшей ледяной коркой к лицу, будто что-то высматривал в её узорах. Крада прошла мимо, не останавливаясь. У каждого в эту ночь был свой договор с холодом.

Щёки начало щипать и колоть уже через несколько шагов, пока она шла к знакомому, припорошенному снегом пню.

— Эй, как тебя там… — позвала. — Вот же… Опять имя не узнала.

— Нет у меня имени, — из-за ивняка показалась знакомая фигурка. Босые ноги, серые волосы, медное колечко, торопясь, изо рта цепляет на худющий палец.

— А я думала, умыкнёшь шарфик, — протянула моровка с неприкрытым удивлением. — Кто ж такой обмен делает: ты мне всё, а тебе — ничего?

— Я делаю, — Крада достала шарф. Мороз тут же пошёл по ткани узорами — будто лёд узнал своё.

Моровка вскинулась, глаза расширились.

— Он… — прошептала она. — Он что? Тёплый стал?

— Это не тепло, — сказала Крада. — Так память проявляется. А теперь смотри: нужно, чтобы этот шарф дитя увидело. Ты просто постарайся поближе подобраться, а там уже оно само потянется. Сможешь?

Моровка долго молчала, её взгляд бегал от шарфа к лицу Крады и обратно. Шла борьба: желание угодить, чтобы с ней наконец поиграли, и древний, животный страх перед тем, кого она называла «дитём». Потом кивнула.

— Я… смогу, — выдохнула без прежней уверенности. — Если они меня не заметят. Старшие.

— Они будут заняты, — заверила её Крада. — У них сегодня большая ночь. Самая главная. Им не до тебя.

Она протянула шарф. Пальцы моровки сомкнулись на нём не жадно, а со странной осторожностью, будто она брала горячий уголь.

— А оно тогда… Точно капризничать перестанет?

Крада пожала плечами:

— Не попробуем, не узнаем, так ведь?

Девочка-недевочка прищурилась, переваривая её слова, затем с внезапным, почти человеческим уважением присвистнула:

— Ну ты и хитрая… И в самом деле, как узнать, коли не попробовать? Ну ты даёшь!

— Ладно, — улыбнулась Крада, чувствуя, как эта улыбка застывает на лице. — А теперь беги. Время-то не ждёт. Нужно непременно в эту ночь сделать.

— Потому что та самая, да? — понимающе кивнула моровка.

— Поэтому, — вздохнула Крада. — У меня дела ещё. Бывай, снежная дева, удачи тебе.

Она и в самом деле желала маленькой моровке всего самого лучшего. Было в этой нелюди что-то человеческое.

— Увидимся? — вдруг спросила моровка, уже отступая к ивняку. — Завтра… после ночи? Придёшь сюда? Со мной поиграть? В догонялки по сугробам?

— Если всё получится, я тебе не нужна буду, — сказала Крада как можно мягче. — С сёстрами своими наиграешься вволю. Вся твоя игра впереди.

— А ты? Я… — моровка вдруг потупилась, теребя край шарфа. — Мне с тобой… нравится.

— Потому что падаю смешно? — улыбнулась Крада.

— Потому что интересно, — выпалила недевочка и, не дожидаясь ответа, унеслась снежным ветерком, растворившись в крутящейся позёмке. Только хлопья вокруг пустой воронки, где она стояла, закружились в бешеном хороводе.

— Где-то я буду завтра? — одними губами, беззвучно прошептала Крада, глядя на этот снежный водоворот. — Если вообще… Буду.

Она постояла ещё мгновение, слушая, как ветер завывает в голых ветвях, потом твёрдо стряхнула оцепенение и пошла к дому Леся.

Во дворе она обошла замёрзшее корыто с переваливающейся за края шапкой снега, направилась к поленнице, откуда доносился характерный треск. Бабка, кутаясь в огромный, как перина, пуховый платок, с размаху вгоняла топор в мощную колоду. Каждый удар отдавался звонким, сухим эхом в морозном воздухе.

Увидев Краду, она не остановилась, лишь на мгновение задержала топор на взлёте и кивнула головой в сторону тёмного провала сеней:

— Проходи. Не стой на морозе-то.

— Как он? — спросила Крада, переступая через порог.

— Твоими стараниями, — бабка снова взмахнула топором, и щепа брызнула белой звездой. — В себя пришёл. Бредил мало, больше спал. Тебя спрашивал первым делом, как открыл глаза.

Крада зашла в дом, и с мороза в тепло натопленной, душноватой избе из носа тут же потекло, в глазах поплыло — стаял иней на ресницах. Она шмыгнула, грубо протерла лицо рукавом. Лесь лежал на полатях, укрытый по самый подбородок лоскутным одеялом. С закрытыми глазами, но веки подрагивали, а дыхание было неровным, прерывистым.

Крада подошла ближе, тенью скользнув по бревенчатой стене. Улыбнулась:

— Эй, не притворяйся! Веки-то ходуном ходят, как у пойманного зайца.

Лесь открыл глаза, смутился.

— Я… Бабка сказала? Я думал, что если притворюсь всё еще без сознания… Тогда ты подольше побудешь. Не сразу, как Морок отступит, уйдёшь.

Признание прозвучало так жалко и прямо, что у Крады всё сжалось внутри. Ершистый, упрямый Лесь, готовый на драку из-за случайного слова, сейчас выглядел маленьким, напуганным мальчиком, цепляющимся за любое внимание, лишь бы не остаться одному в этой долгой ночи.

Она присела на краешек полатей, стараясь не потревожить. Внимательно глядела на бледное, будто омытое молоком, лицо и тёмные, синеватые подводки под глазами. Словно его не просто заморозили, а выморозили изнутри до самого края, до тёмной тины на дне колодца, а лишь потом оттаяли, и всё ещё не до конца.

— Ну как ты? — спросила она тихо, почти шёпотом.

— Голова гудит, как улей, в который камень бросили, — хрипло ответил Лесь, пытаясь приподняться на локте и тут же слабо опускаясь обратно. — И холодно… Внутри болит, будто мне вместо костей хворост наломали, острый, сухой. Или… песок холодный, колкий насыпали во все жилы.

— Это пройдёт, — успокоила она его, сама не веря до конца своим словам. — Нужно время. И думать о тёплом. О чём-то, что душу греет, а не только тело.

— О тебе? — выпалил он и тут же закашлялся, отчего его бледные щеки покрылись нездоровым, пятнистым румянцем.

Она опять вздохнула. Прямота Леся даже в полубреду была и обезоруживающей, и утомительной.

— Лесь… Волега ловцы поймали. Мне нужно идти, его выручать.

— Я с тобой… — он резко дёрнулся, пытаясь соскочить с полатей, но тело не слушалось. Тут же, с тихим стоном, откинулся на подушку, побледнев ещё сильнее, почти до синевы. — Да что же это… как тряпка…

— Лежи, — Крада поправила сбившееся одеяло. — Ты уже своё геройство совершил, Варьку спас. Теперь моя очередь. Это мой кречет, и моя… обязанность.

«Геройство» возникло в мыслях и тут же растаяло. Ну какое это геройство? Необдуманное безумие.

— Он же… Не совсем кречет, так? — Лесь прикрыл глаза.

Крада вспомнила, как несколько месяцев назад Волег вот так же лежал перед ней в батюшкиной избе слабый и беззащитный. Они были похожи — Лесь и кречет: ярким огнём, что горел в них, гневом, яростью, необузданным порывом.

— Нет, — тихо сказала Крада. — Не совсем. Но это… его выбор. Как и твой был выбор. Вы с ним… похожи.

А у самой сердце сжалось. Что же ей на таких неистовых парней так везёт-то? Один крылатый, второй — ледяной, и оба в беде.

— Крада, — окликнул Лесь её, уже без наигранной слабости. — Он… птица-то. Он за тебя жизнь отдаст. Я ж видел, как он на меня кинулся тогда… Ревновал или думал, я тебе угрожаю?

Она пожала плечами:

— Он птица сейчас, у него в голове всё перемешано, кто знает, что он думал-то… Расскажи, как это было? С Варькой.

Лесь молчал, глядя в потолок. Потрескивали поленья в печи.

— Плохо помню, — наконец выдохнул Лесь. — Вернее, вот я иду, Варьку вижу — это по-настоящему. А потом как в тумане. Глазницы пустые, а в них… звёзды, что ли? Ледяные искры. И холод от него — волной. Дыхание перехватило. Варька встал как вкопанный, на этот… этот взгляд смотрел. А тварь — на него. Я… — Лесь кашлянул, и кашель был сухим, колючим. — Я просто шагнул вперёд, вклинился между ними. Закричал что-то. Может, «пошёл вон», а может, матом. Не помню. А тот… посмотрел, — в глазах Леся вспыхнул тот самый ужас, чистый и бездонный. — Не на меня, а сквозь, будто я… пустое место. Прозрачное. И стало внутри… тихо и холодно. Всё, что во мне кипело — злость, досада, даже страх — всё разом вымерзло. Остался только этот взгляд. И лёд. Лёд везде.

— Он тебя не видел, — тихо подтвердила Крада. — Ты для него не существовал. Как человек.

— А как что? — просипел Лесь.

— Как ветка на пути, которая пройти мешает. Её можно сломать, замёрзшую, что он и сделал. Вернее, попытался. Но ты парень не промах.

Она ободряюще улыбнулась.

— Да я-то что… — он с досадой отмахнулся. — Если бы не ты… Стоял бы ледяной статуей в том мёртвом дворце, о котором бабка говорила.

Крада наклонилась и быстро поцеловала его в щёку, и щека эта тут же, вне зависимости от желания Леся, предательски заалела.

— Ты… это…

— Для жара, — пояснила Крада. — Вишь, как разрумянился. Вот тебе и огонь.

— Ладно, — он вдруг счастливо улыбнулся. — А я-то подумал, что ты прощаешься. Но ежели так, то давай и другую, а то жар-то в одну сторону ушел. Непорядок.

Крада засмеялась, коротко и искренне, уже отходя от полатей.

— Другую заработаешь, как на ноги встанешь. Выздоравливай, герой.

Она вышла, оставив его лежать с глупой, довольной улыбкой и горящей щекой. Пусть этот жар греет изнутри, пока Крада будет разбираться с холодом снаружи.