Глава 53. Смысл войны

— М, — пищу еле слышно, когда мне на секунду кажется, будто моей шеи коснулись мужские губы, обрамленные грубой щетиной.

— На том и порешаем, — почти шепчет Морозко, отчего-то охрипшим голосом.

Он осторожно сжимает мои плечи, и отстраняет меня от себя:

— Будешь моей семьей. А я для тебя стану дядей, как Иаким завещал.

— Ты чего, Морозко? — испуганно заглядываю ему в глаза, пытаясь найти причину столь кардинальным переменам. И похоже нахожу… да он кажись совсем свихнулся!

— Не нравится? — хмурится он. — Тогда, если хочешь, старшим братом меня величай.

— Дело не в этом… — мямлю я.

И ведь дело действительно не в том, каким именно он мне родственником хочет стать. И уже даже, пожалуй, не в том, что я совершенно не понимаю, что с ним творится. Мне бы радоваться, что он сменил гнев на милость и плевать по какой причине. Но дело в том, что мне никак не хочется называться его родственником, в принципе. Будто и без того между нами мало препятствий…

— Ну так что, малыш? — он кладет свою ладонь мне на шею, подбадривающе поглаживая большим пальцем мою щеку. — Станешь смыслом моей борьбы?

И от этого его непривычно нежного «малыш», и согревающей ладони на щеке, должно бы снова восторжествовать либидо. А у меня отчего-то слезы на глазах.

Так он сейчас серьезно? Неужели он тоже насколько одинок, что готов назвать за уши притянутого знакомого своей семьей? Хочет, чтобы я стала смыслом его войны? О, как же я понимаю, о чем он говорит!

Нелегко бороться, когда рядом нет ни одного близкого человека, когда не видишь за кого и за что ты борешься – наглядно.

Я ведь когда в детдом попала поначалу только то и делала, что в туалете пряталась. Не было никакого желания за себя постоять.

А потом девчонка новенькая появилась. Младше меня и даже щуплее. Но она в отличие от меня не пряталась, а потому и прилетало ей от старшиков, а она лишь молчаливо прятала синяки от воспитателей.

В один день эти зазнавшиеся старшики, — которые еще называли себя смотрящими, мол за всеми нами приглядывали, — решили устроить новенькой взбучку в том самом туалете, где я обычно пряталась с едой. И если наблюдать за уже имеющимися синяками у тощей девчонки мне еще совесть позволяла, то, когда я услышала ее крики за дверцей толчка, устоять не смогла…

Тут можно было бы приврать хотя бы самой себе, что мы с ней раскидали старшиков как две ниндзи. Но к сожалению, это жизнь.

Так что по классике житейского жанра, нам с Варей нехило так наваляли, и мы спрятались в одной из кабинок. Однако с того дня у меня появился друг и тот самый смысл бороться, о котором сейчас говорит Морозко.

Похоже я для него стала той самой побитой в туалете девочкой.

Прикусив губу, молча киваю, стараясь не показывать неожиданно подобревшему Владыке, что вот-вот готова расплакаться:

— Стану.

Он вдруг подается вперед и в первое мгновение мне кажется, что он меня сейчас поцелует. От одной только мысли глаза на лоб норовят вылезти.

Но вот он упирается своим лбом в мой, и прикрывает глаза:

— Спасибо.

А у меня сердце опять в галоп пускается, когда я наконец осознаю, что все фантазии моего либидо так и останутся фантазиями. Он ведь считает меня парнем. А если не дай Бог узнает, что я девушка и врала ему так долго, так сразу и о клятве своей забудет!

— Василисак, значит, — задумчиво говорит он, отстраняясь наконец. — Теперь буду звать тебя Лис. На мой взгляд так куда звучнее.

Кажется, я начинаю понимать, что чувствовали себя окружающие, когда я направо и налево раздавала им клички:

— Лис? — переспрашиваю кротко, чувствуя себя домашней кошкой, готовой мурлыкать от капельки ласки проявленной к своей персоне.

Тут же встряхиваюсь, стараясь привести себя в чувства. Да он ведь мне с самого начала считай свой план выложил! Рассказал про этих своих амуритовых лазурок и как они теряют бдительность, стоит к ним немного доброты проявить. И даже сравнение со мной провел! А я и раскисла моментально!

Подбираюсь вся, стараясь не реагировать на неожиданно улыбчивое лицо обычно строгого Морозки.

— Если все эти нежности просто твои уловки, то не советую опять со мной воевать, — предупреждающе выставляю палец перед лицом Владыки. — По итогу это ни одного из нас до добра не доводит. Лучше сразу признавайся, чего задумал?

Едва не вздрагиваю, когда он снова ловит мою руку и осторожно расправляет мою ладонь своими пальцами:

— Задумал… наконец начать исполнять свои клятвы. Вот так, смотри, — он поднимает мою руку на уровень моего же лица, и складывает каждый мой пальчик, повторяя недавно показанный мне жест: — Обещай, что останешься на моей стороне.

— Я ведь и так… — растерянно бормочу в ответ.

— Что бы не случилось, оставайся на моей стороне, — перебивает он.

— Ты что задумал? — спрашиваю настороженно.

— Обещай! — звучит требовательное.

— Обещаю… Клянусь! — поспешно и без лишних сомнений заверяю я.

— Хорошо, — он вдруг поднимается на ноги, нависая над кроватью, и очевидно собираясь уходить.

— Ты куда? — только сейчас замечаю, что Морозко-то при полном параде, и помнится в самом начале он велел мне просыпаться до того как он уйдет.

Куда?

Однако он будто и не намерен отвечать, разворачивается, с явным намереньем избежать объяснений. Но прежде, чем он успевает отойти от кровати, я бездумно ловлю его руку:

— Морозко… — шепчу.

Он не спешит оборачиваться. Однако у меня в душе такое нехорошее предчувствие, что я просто физически не могу позволить ему вот так уйти без объяснений:

— Что-то случилось?

— Сегодня во дворце очередной бал, — сухо отзывается он, не пытаясь вырвать руку из моего слабого захвата: — Кажется пришло время присоединиться…

И это звучит не так, будто он решил отправиться туда, чтобы так сказать тряхнуть стариной и показать этим мерзавцам-Советникам, как нынче веселится Его Величество.

Скорее это объявление войны…