Глава 27

На прием к Мережкову пожаловал Шарафеич. Напросился без приглашения. Первой реакцией было послать к черту, но ему уже сообщили, что тот сильно постарел и передвигается с палочкой. Согласился принять, но приказал:

— Амбалов своих пусть снаружи оставит.

А у самого отчего-то промелькнуло тревожной предчувствие, какая-то холодная дрожь внутри. В следующее мгновение он уже рычал на себя за эту позорную минуту затаенного страха. Что мог сделать ему этот старый полураздавленный таракан, когда в его силах так прикрутить ему кислород, что тот вообще загнется где-нибудь в богадельне? Пусть спасибо скажет, что оставил ему треть бизнеса.

И все же встретил он Алишера Шарафова хмуро и насторженно. Зато тот, расплылся в солнечной улыбке, пожимая ему руку:

— Здравствуй дорогой! Совсем забыл старых друзей? Не звонишь, в гости не приходишь?

Василий в ответ буркнул, мол, занят, времени нет и все такое.

— А, да… У молодых всегда дела… — протянул Алишер, устраиваясь в кресле и поглядывая на секретаршу, принесшую кофе.

— Ты что-то хотел? — прямо спросил Василий.

Не было у Мережкова желания разводить восточные политесы. Отчего-то старый восточный змей вызывал раздражение. Возможно, потому что в свое время он сам круто обошелся с бывшим другом и подельником? А может, просто не было желания.

— Я слышал, у тебя праздник? — засмеялся тот, будто не заметив настроения хозяина. — Когда у мужчины рождается сын, это всегда праздник! Наследник. Поздравляю, дорогой!

— Спасибо, — процедил Василий сквозь зубы.

— Хочу поздравить тебя, — продолжал Алишер, глядя на него сладкими глазами, но что там скрывалось за той сладостью, одному Богу известно. — Подарок с меня.

Мережков едва заметно поморщился, собираясь возразить, но тот успел раньше:

— Ай, порадуй старика! К тому же, — он погрозил пальцем и лукаво усмехнулся. — Это ведь я познакомил тебя с твоей будущей супругой. Значит, немножко имею право радоваться вместе с вами.

Старый змей все же втянул его в эту восточную игру в дипломатию. Улыбка Василия напоминала тигриный оскал, но он ответил:

— Немножко имеешь.

— Спасибо, дорогой. У меня подарок для твоей несравненной жены и сына, я хотел бы вручить лично. У нас принято навещать младенца после того, как исполнится сорок дней. Ты позволишь?

— И где ты был столько лет? — не удержался, съязвил Василий.

Что-то промелькнуло в сладких глазах Алишера, но он изобразил сокрушенную улыбку и сказал, опираясь одной рукой на палочку, а другой перебирая драгоценные четки:

— Болел. Как видишь, дорогой, я старый человек, здоровье уже не то. Но ничего, ползаю еще…

— Ползаешь, это уж точно, — подумал Мережков, а вслух спросил, нахмурившись. — Что за подарок?

— Ах, ах. Молодые мужчины ревнивы, — засмеялся Алишер. — Что дарят женщине, подарившей своему господину наследника? Украшения. Что дарят будущему мужчине? Кинжал.

— Хорошо. — проговорил Мережков, отдавая приказ проверить все.

Пока тот разговаривал по телефону со своим начбезом, Шрарфеич улыбался, чуть склонив голову набок. Потом сказал:

— Правду говорят, что ты оберегаешь жену, как самое большое сокровище.

Василий сжал челюсти чуть ли не до хруста, так захотелось послать старого ящера. Однако тот появился у него неспроста. Потому, не желая растягивать этот разговор, спросил в лоб:

— Тебе что-то от меня нужно, Алишер?

Тот рассмеялся, откидывая назад голову.

— Узнаю тебя, мой друг. Мужчина должен быть таким, прямым и сильным. Никто не смеет оспорить его слово, никто не смеет не подчиниться. Иначе — секир башка, — и провел ребром ладони по горлу.

— Алишер… — в голове Мережкова прибавилось рычаших интонаций.

— Да, да, я понимаю, у тебя мало времени. Вообще-то, я хотел предложить тебе одно дело. Мне нужна твоя помощь и…

— Деньги? Или убрать кого-то? — открытым текстом спросил Мережков.

— Ну, ты сам понимаешь… И то, и другое, — вспыхнули вдруг нехорошим огоньком глаза Шарафова.

Тем временем отзвонился начбез Мережкова, сообщил, что презент, принесенный Шарафовым чист. Красиво упакованную коробку принесли в кабинет. Скользнув по ней взглядом, Василий начал:

— Ладно, у меня сейчас нет возможности, а жена в клинике…

— Ай, ничего страшного, я ее надолго не побеспокою, только подарок вручу и все, — уверил Шарафов. — А потом вернемся к этому разговору, когда у тебя будет время.

И Мережков согласился. Только потом заметил, что Шарафов так и не прикоснулся к своей чашке кофе. Это могло быть совпадением. Мережков не особо верил в совпадения, но он был убежден, что справится, сможет контролировать все.

* * *

Ближайшие несколько часов были заняты неотложными делами и встречами. Но что-то грызло его изнутри, потому ВАсилий бросил все, и через полчаса после ухода Шарафова помчался к жене в клинику.

Когда пришел, тот уже успел убраться. Лена сидела задумчивая, хмуро уставившись в пространство, а на него взглянула как-то странно. Подарок Шарафова так и стоял на столике нераспакованным. Скользнув взглядом по палате, Василий отметил и другие подарки, но спросил о том, что интересовало его прежде всего

— Что он тебе сказал? — вышло резковато, Лена даже дернулась.

Поспешил к ней, сел на кровать рядом, обнял. Она потерла рукой лоб, проговорила, продолжая задумчиво хмуриться:

— Он… просил, чтобы я замолвила перед тобой за него словечко.

Потом вдруг внимательно посмотрела мужу в глаза и сказала твердо:

— Этот человек мне не нравится. Он кажется опасным. Будь с ним осторожнее. Я боюсь, что он причинит тебе вред.

— Не беспокойся, — прижал он ее к себе и ощерился. — Я сотру его в порошок. А за то, что тот посмел напугать тебя, я ему такой устрою! Старый змей забудет, как его зовут.

— Нет, зачем, Вася! О чем ты говоришь! — возмутилась жена, настоящий испуг мелькнул в ее глазах.

Тут он понял, что перегнул палку. Ленкино чистоплюйство его раздражало моментами, но действительно, такие дела женщин не должны касаться.

— Как наш сын? — спросил, чтобы отвлечь.

И получил в ответ тихую счастливую улыбку. За эту ее улыбку он готов был полмира перевернуть. Руки сами собой сжались крепко притискивая к груди желанное тело, губы нашли ее рот. Впиться. Пить, пить…

Зверь в нем захлебывался, требуя свое, рыча о диком голоде. Проклятый запрет!

— Ай, — пискнула она, пытаясь отстраниться.

— Что? — выдохнул ей в губы, не отпуская.

— Молоко… Мне надо Сашку покормить.

Пришлось неохотно разжать руки. Отодвинулся, переполненный неудовлетворенностью. Что теперь, это всегда будет вставать между ними? Нет, с этим точно надо что-то делать.

Пока жена возилась с ребенком, отправился к ее лечащему врачу. Смысла ей торчать в клинике больше не было. Карапуз нормальный вес набрал, даже щечки появились. Понятно, что каждый день пребывания там жены миллиардера приносит клинике доход, сравнимый с годовым бюджетом среднестатистического городка из Российской глубинки, но он не альтруист. И с этим пора кончать.

* * *

Жену он забрал домой в тот же день, правда, пришлось принять некоторые ограничения. Самое неприятное из них — по-прежнему запрет на секс. Но хотя бы она будет рядом. Это уже хорошо.

Лену с ребенком Мережков повез в большой загородный дом. Там был сад, неплохие угодья. Ей хотелось поближе к земле — он сделал.

Сидя рядом в машине и потом в доме, они ощущали друг друга немного странно. После нескольких месяцев разлуки, как будто знакомились заново. Острожно, понимая, что все слишком тонко и спешить нельзя. Какое-то непонятное смятение.

Дом, полный цветов, ожидал хозяйку. Но Лена почти и не взглянула, похоже, ее вообще ничего не интересовало, кроме ребенка.

Опять это ощущение, что ему недодают внимания.

Василий ведь набрал целый штат нянек, медсестер, воспитателя, диетолога, даже психолога. Но она хотела делать все сама, пришлось смириться. Пока. С этим еще предстояло бороться, и он уже примерно знал каким образом. Но сегодня пусть.

Пошел в кабинет. А тем временем доставили из клиники весь этот ворох разнообразных подарков, сгрузили их в зале. На глаза ему попался подарок Шарафова.

Возникло безотчетное желание выбросить его к чертовой матери. Но мужчина подавил в себе это желание, сочтя проявлением трусости. И мысленно настроился на маленькие супружеские радости, раз уж ему пока что отказано в больших.

* * *

Ночь прошла непривычно и тревожно. Лена подскакивала на каждое шевеление младенца. Разумеется, Василий просыпался тоже. И все-таки. Под утро он чувствовал себя хоть частично умиротворенным. Она снова была в его объятиях.

Ленка немного изменилось, похудела, зато груди налились маленькими дыньками. Она теперь пахла молоком. У него кружилась голова от этого запаха, а руки так и тянулись… Но черт побери! Приходилось смиренно ждать, когда же настанет его черед, потому что теперь это была вотчина его сына, Александра Васильевича Мережкова. Бл***…

* * *

Утро принесло неприятный сюрприз. Сообщили, что в своей квартире найдена мертвой Ленкина тетка. Соседка обнаружила случайно. Вчера с вечера те договаривались встретиться и вместе пойти куда-то. А утром вот…

Василий сначала не хотел ничего говорить жене, но требовалось ее присутствие, опознание, другие протокольные моменты. Как он и предполагал, новость Лену расстроила. Она сразу сделалась серьезной и отрешенной, поникла. В конце концов, тетка была ее единственной родственницей.

Можно было решить вопрос, но Лена выразила настойчивое желание ехать, увидеть все самой. Хоть эта идея Мережкову и не понравилась, возражать не стал. Помнил, что чувствовал, когда умерла воспитывавшая его бабушка. Как казалось тогда, что остался один в целом мире.

Выехали целым поездом. В отдельной машине все приданное для ребенка, куча персонала, охрана. Дело могло затянуться, а Лена не хотела пропускать кормление.

Их ждали. В квартире полиция, понятые, охрана стеной. Полно народу. Следов ограбления не было, но со слов соседки выходило, что накануне покойная Зинаида Александровна была вполне здорова, и с чего вдруг померла, загадка. Понятно, что тянулось это все не полчаса и не час.

Пока тело забирали для проведения вскрытия, пока оформлялись процедурные вопросы, Лена в сопровождении своих телохранителей бродила по квартире. После того, как все закончилось, и дом опустел, попросила, чтобы ей дали немного уединения.

Присела на диван. На журнальном столике лежали семейные альбомы. Она так хорошо помнила их. Старые выцветшие фотографии, давно умершие родственники. Тетка любовно хранила их, с гордостью рассказывала, кто на них изображен. Сколько раз, переворачивая эти…

Перевернув несколько листов, Лена замерла. Она сначала не поняла что видит. А когда поняла, похолодела. Затряслись руки. В первый момент даже хотелось отбросить все, забыть, не видеть. Но от правды не увернешься, не скроешься.

На фотографиях был ее муж, Василий.

* * *

Мережков не раз потом вспоминал тот день, когда казалось, ничего не предвещало беды, а будущее виделось безоблачным. И вдруг его мир рухнул. В одночасье, по нелепой случайности.

Впрочем, Мережков понимал, это не было случайностью. Просто он расслабился, а кто-то, терпеливый за его спиной сплел смертельную паутину и дождался подходящего момента, чтобы пустить оружие в ход.

Он ведь сразу догадался, чьих это рук дело, и вышел на Алишера. Хотел расправиться с ним лично. А старый змей и не прятался, ждал его в своем загородном доме. Ждал потому что это был его личный триумф.

— Ты пришел меня убивать, друг мой? — скрипуче рассмеялся, увидев влетевшего к нему озверевшего Мережкова. — Но ты опоздал. Я уже мертв. И не спрашивай, что я отдал, ради того, чтобы увидеть твою рожу в этот день.

— Рано радуешься, змей! — прорычал Мережков. — Ср*ть я на твои слова хотел!

На это Шарафов снова негромко рассмеялся, оскалив зубы.

— Поверь, это стоило того. Зато теперь я увижу, как ты лишишься всего, что тебе дорого, и сдохнешь, как собака.

— Это ты сейчас сдохнешь! — зарычал Василий, вытаскивая оружие.

Но тот был уже мертв. И на лице жуткая посмертная улыбка, как бы говорящая:

— Все будет, как я сказал.

Сбросив с себя наваждение, Василий не стал задумываться, кому его враг продал душу, за то, чтобы отомстить, он просто действовал. Дом Шарафова в тот же день сгорел до тла. Труп хозяина опознали по зубам.

А после он нашел всех исполнителей. Всех до одного. А их оказалось много. По горячим следам, поражаясь сколько же их. Служащие клубов, полицейские, девки, просто случайные люди, выполнившие за вознаграждение небольшую работу.

В той мясорубке пострадали многие. Попало и Паше Морозову, чтобы расправиться с ним Мережкову пришлось потратить время, деньги и силы, но закончилось это тем, что Паша пошел по миру. Что заслужил, то и получил, алчная сволочь.

Пощадил Мережков только Кристину, которая, как оказалась, ни к чему серьезному не была причастна. Но бедная баба неделю тряслась, запертая в подвале на хлебе и воде, пока он все не выяснил.

Месть хороша, сладка. Может на какое-то время развлечь человека. Но месть не отменяет его потери. Нисколько.

Василий Мережков сделал все это. Победил. Потому что мог.

Но было кое-что, чего он победить не мог.

* * *

Оказалось, Мережков совсем не знал свою жену. Обычно мягкая в его руках как воск, уступчивая и немногословная, он думал, что владел ею безраздельно. Думал, достаточно объяснить, она поверит, поймет, войдет в его положение. Должна.

В конце концов. Приказать. Она должна ему поверить. Потому что должна! Потому что это дурь!

Он думал, что знал ее насквозь.

Никаких криков, упреков, истерик. Лена замкнулась в себе, отныне для нее существовал только ребенок. А от него она просто отдалилась, словно вычеркнула из своей жизни.

Спокойно выслушала все, что Василий пытался сказать ей, молча кивнула и в тот же день перешла спать в детскую. Так же молча она выслушала, что за смерть ее тетки Зинаиды Алишер ответил жизнью. Да потом, когда он докладывал ей, что поквитался со всеми, выслушивала молча и отстраненно. Выслушивала и снова уходила к ребенку, оставляя его одного исходиться досадой, душевной болью и обидой.

Это казалось ему чудовищной несправедливостью. Но еще Василий поражался тому, как ему удалось изнасиловать ее когда-то. Теперь он просто не мог прикоснуться к ней против ее воли. А она словно окружила себя коконом из льда, сквозь который он как ни пытался, пробиться так и не смог.

Как можно наказывать его за то, что не имело для него никакого значения?! Что с того, когда это было?! Что с того, что она лежала тогда на сохранении?! Он же от нервов, от безысхоности! Он никого из этих не помнил, даже мысленно не мог представить себе их лиц. Как можно сравнивать то, что у них было с этим?! Неужели нельзя простить мужику минутную слабость?! Так живет весь этот мир! И ничего!

Первое время он каждую ночь часами торчал у ее двери. Уговаривал, бесился. Потом просто стоял, с ненавистью глядя на разделявшее их препятствие.

В такие моменты ему казалось, что стена между ними состоит из острых ядовитых шипов, зверь внутри вновь и вновь бросался на препятствие, раз за разом раня себя и разбиваясь в кровь.

Зверь в нем рвался к ней, ему было адски больно. Зверь давился яростью и смертельной обидой. И однажды, задыхаясь от несправедливости и боли, он начал мстить.