Глава 30

Мережков ведь уехал тогда из дому, потому что невыносимо было оставаться там рядом с ней. Видит Бог, он делал все, чтобы забыть женщину, перевернувшую ему душу.

Старался. Иногда даже на некоторое время удавалось убедиться себя, что смог. Забыл.

Но проклятая черная дыра в сердце! Заполнить ее не могло ничто. Ни деньги, ни развлечения, которых в его жизни было много. Все имело отравленный привкус.

Тоска… Моментами, нажравшись в хлам, он выл. Выл волком, желая выгрызть, вырвать из себя эту потребность. Заглушить, заткнуть.

Не поддаваться слабости!

Кучи денег, истраченные на психологов, помогавших ему бороться с последствиями фрустрации. Умные дяди говорили множество умных слов. Но никому из них он не признался, что не может нормально ни жрать, ни стать, потому что ему, выражаясь вульгарно, жена не дает. Это было слишком стыдно.

Это было глупо, абсурдно, но его как на аркане тянуло домой.

Как признаться, что он, словно идиот, готов подглядывать за ней в замочную скважину, чтобы узнать, трогает ли она себя. Потому что… если трогает…

Вскипала кровь.

За всем, что происходило в жизни жены, Василий следил постоянно, ему постоянно поступали отчеты о том, что она делала, с кем говорила, чем интересовалась. Виделась ли с сыном. Его поражала ее выдержка и непреклонность. И если он когда-то надеялся, что ей надоест, и Лена сдастся, теперь надежды не осталось вовсе.

Он безмерно устал. И в какой-то момент не выдержал.

Вернулся.

* * *

Когда сообщили, что Мережков возвращается, у Лены в первый момент было состояние, близкое к шоковому. Потом, конечно, справилась с собой и задавила в душе это дурацкое желание вилять хвостом от радости, подобно собачонке. Рассудок говорил, что это позорное чувство, недостойное.

Возвращается хозяин — очень хорошо, но для нее это ничего не значит.

Ждали его приезда с утра, накануне оповестил управляющий. Дом, и без того содержавшийся в образцовом порядке, еще тридцать раз выдраили до блеска. Угодья вокруг вылизали. Как это всегда бывает, все заранее нервничали, и все равно приезд хозяина вышел нежданным.

Приехал вечером. Хмурый, изрядно выпивши. Как переоделся с дороги, велел подавать ужин.

* * *

Чего он, спрашивается, ждал? Чего? За каким чертом искал в толпе встречавших ее лицо? За каким чертом думал, она выйдет к нему с улыбкой?

Будь оно все проклято.

Еда стояла перед ним. Вкусно, красиво, как он любит. Сервировано ее руками, он знал это. А жрать не хотелось! Кусок в горло не лез от досады и злости. Опрокинул в себя большой стакан виски. Смотрел с минуту на свои сжимающиеся кулаки, а потом плюнул на все, пошел в кухню. К ней. В глаза ей взглянуть, бл***.

* * *

Когда он ввалился в помещения кухни, пьяный и мрачный, черный какой-то, и выгнал всех оттуда, Лена чуть не обмерла. С трудом, но справилась с потрясением. Поздоровалась первая:

— Добрый вечер, — и опустила глаза.

Молчал долго, невыносимое напряжение, воздух загустел, хоть ножом режь. Не выдержала, подняла на него взгляд. Василий смотрел на нее. Тяжело, молча.

Ей показалось, что в его глазах звериная тоска. Голодная. Лютая.

А еще ей показалось, он плохо выглядит. И постарел как-то… Измотался.

Сердце сжалось, но он молчал, а она просто не знала, что ей делать.

Наконец Василий отвел тяжелый взгляд и ушел. А Лена, почувствовала себя одинокой маленькой рыбкой, выброшенной на песок.

Было еще несколько дней такого непонятного черного молчания. А потом случилось то, что случилось.

* * *

Он притащил в гости Кристину. Потребовал, чтобы Лена прислуживала за столом, как официантка. Наверное, это был апофеоз унижения. Вовсе не потому что позорно быть официанткой. Нет, эта честная работа, не хуже, чем другие.

Просто… Торжествующий взгляд Кристины чего стоил. Ее улыбка презрительная.

Обслужила.

Василий мрачно молчал, следя какими-то жадными и внимательными глазами за каждым ее движением. Лене казалось, он ловит оттенки чувств, эмоций, извращенно наслаждается ее унижением. Но она ему такого удовольствия доставлять не собиралась. Сейчас это был самый настоящий поединок. Она все выдержит, все. И гром не грянет. Не теперь.

Зато гостья смеялась, наверное, ей и впрямь было весело. Кристина зазывно смотрела на Василия, тянулась коснуться его руки через стол, строила глазки.

А потом возьми и скажи:

— Всегда знала, что этим кончится. Вася, можно дать на чай твоей официантке?

Вот это было слишком. Гром все-таки грянул.

Лена молча поклонилась, резко развернулась и ушла в кухню. Довольно. Пусть ищет другое развлечение для своей любовницы!

Он влетел в кухню буквально следом.

— Все вон пошли, — рявкнул негромко, но так убедительно, что прислугу мгновенно ветром сдуло.

Лена хотела уйти тоже, смотреть на него противно было.

— Стоять. Я не отпускал тебя.

Остановилась, молча сжав зубы. Обошел кругом.

— Почему ушла? На меня смотри!

Господи… как ей хотелось в тот момент размазать его физиономию…

Подняла не него взгляд.

— Отвечай, когда к тебе обращаются, — придвинулся еще ближе, теперь он стоял почти совсем рядом. — Что ж ты молчишь?

А у самого глаза давно уже не человеческие. Зрачки огромные, дышат, словно поглотить ее хотят.

— Ненавижу тебя, — вдруг неожиданно для себя прошептала Лена, впивась в него взглядом. — Ненавижу.

— Да! — кивнул он, неуловимо придвигаясь вплотную.

— Отправляйся к ней. Вы прекрасная пара, а меня оставь в покое! Я давно уже дала тебе полную свободу, что еще ты от меня хочешь?

— Что я хочу? А ты? Чего ты хочешь?

— Я… — и тут словно лавина сорвались с языка ее слова. — Я хочу развестись с тобой!

Пусть он запретит ей видеться с ребенком! Пусть! Сын когда-нибудь вырастет и все узнает!

Она ожидала, что Василий рассмеется, что с готовностью согласится выбросить ее из своей жизни и пойдет утешаться в объятиях Кристины. Чего угодно, только не того, что за ее словами последовало.

Мужчина мгновенно превратился в зверя, накинулся, хватая ее объятия, рыча:

— Развод?! Никогда! Ишь, чего удумала!

А потом слов уже не было, была борьба, безумная, дикая.

Лена кусалась и царапалась, и кажется, успела достать его ножом, скользнув лезвием куда-то по плечу. Но он был сильнее. Он не причинял боли, но сдавливал в объятиях, нещадно впиваясь в ее рот жалящими поцелуями, сдирая одежду.

Казалось, он не чувствовал ударов, а ножа словно и вовсе не заметил. Рычал, добираясь до единственной своей цели — до нее. Сжимал, тискал, мял. После того безумного застарелого голода желание слепило его. Слепило, отключая все прочее. Женщина в его руках была призом, наградой, вожделенным глотком. Его зверь томился по ней несколько лет, и теперь пил. И никакая сила не могла бы оторвать его от этого источника.

Но ведь и пил он не один…

Когда-то зверь умел добиться от нее мгновенного отклика, Он хотел этого отклика больше всего на свете, зверь уговаривал самку. Злую, остервенело бешеную, не желавшую его принять. Но такую же голодную…

Надо ли говорить, что он своего добился. Насилие давно перестало быть насилием, превратилось в чистейшее наслаждение, блаженное, долгожданное. Священное для него. Бесконечное…

Потом он шептал, не осознавая, что говорит, просто потоком сознания:

— Я умираю без тебя. Умираю, понимаешь, Ленка? Ты моя жизнь и смерть… Ленка…

А в ее душе постепенно расползалось проклятое унижение, вырываясь наружу рыданиями. Трудно, невозможно было себя простить. Сама себе отвратительна. Вырвалась из его объятий и убежала в слезах.

Не стал останавливать, в кой веки раз проявил деликатность. Дал ей время выплакаться. Пусть немного успокоится, придет в себя. Пусть.

Через два часа, когда он поднялся в ее комнату, там было все перевернуто. И Лены там не было. В доме ее не было. Нигде не было.

Как ей удалось выбраться, когда все кругом охранялось, он не стал разбираться. Потом! Все потом! Главное было найти Лену и вернуть.

Куда она могла скрыться среди ночи? На чем?

У Мережкова сердце разрывалось от тревоги и злости. Почему-то страх за жену кувалдой бил по нервам. Где она? Где она? Где?!!!

Метнулся на ближайшую автостанцию. По наитию, словно за руку вел кто-то. И вдруг замер, словно громом пораженный.

Сердце… оно… Свет померк…

На его глазах большой автобус сбил и переехал женщину. Кровь… Волосы… Как у его Лены. Сумка валялась рядом… Он узнал сумку из ее старых вещей. Она почему-то хранила… Наверное, именно для этого случая.

Мир разом взорвался кровью и дикой болью. Не выдержало сердце, разлетелось в клочья.

Он не врал ей. Без нее он умер.

* * *

В тот день была зафиксирована клиническая смерть Василия Мережкова. Но непонятная сила все-таки вытащила его с того света. Зачем? Зачем?! Зачем…

* * *

Некоторое время в зале стояла полная тишина. Потом секретарь оповестил:

— Детальная реконструкция по делу Мережкова закончена.

Но и после этого ряды коллегий не отмерли, все так же оставаясь в неподвижном молчании. Бледный адвокат с белыми крыльями и опустивший голову огненнокрылый прокурор застыли в круге истины.

Секретарь обвел взглядом зал и сказал:

— Если ни у кого больше нет вопросов, да будет оглашено решение суда.

Для адвоката Марины Климовой это было впервые — увидеть судей из круга истины. Раньше, когда ей приходилось присутствовать в заде на слушаниях, судьи оставались для нее незримыми. Сейчас она жадно вглядывалась, пытаясь наконец понять, а судьи-то кто?

Оказалось…

Три человека, находящиеся в разных концах Земли. Три человека, которым предстояло решить, можно ли простить то, что совершил подсудимый. Потому что это однажды было сказано людям:

«…Кому простите грехи, простятся, на ком оставите, на том останутся…»

Эта доля выпадает независимо от пола или возраста, и не каждый имеет силы судить. Тяжело это, и тяжело выносить приговор, когда на кону душа человеческая. Но кому выпало, отказаться не может.

Двое судей из трех почти сразу вынесли приговор, который и был озвучен секретарем:

— Виновен, — подал свой голос одетый в деловой костюм стройный темноволосый азиат лет тридцати пяти, глядевший из окна офиса на 56 этаже где-то в Гонконге.

— Оправдан, — сказал рыхлый молодой еврей, сидя с чипсами перед монитором компьютера на чердаке старинного особняка в Риге.

Третий, от решения которого зависел окончательный приговор, пока воздерживался. Он ждал.

Дознавателю Александру Берхорду было понятно, почему медлит старый лысеющий ирландский бармен в одном из баров Белфаста.

Просто, судья, так же как и он сам, ждал последнего ориентира.

С того момента, как слушания закончились и вступило в силу решающее право судей, обстановка в зале, в этом ничейном месте, укрытом между мирами, сменилась. Сравнялось время с тем реальным, в котором ночной пригородный поезд прибыл на вокзал. Наступило раннее утро. Город оживал, наполняя новый день суетой и шумом.

Бледная усталая женщина с полными тревоги и сомнений глазами вышла из вагона на перрон и остановилась в смятении. Не зная, идти ли ей в одну сторону, или бежать в другую. Ехать к маленькому сыну, к которому не могла приблизиться уже несколько лет, или мчаться в больницу к мужчине, которого любила. К тому, кто мучил ее столько лет и кто умирал теперь, оттого что она его бросила.

Вот он, момент истины. Сейчас все должно было решиться.

Какой приговор вынесет судья?

— Оправдан, — сказал старый бармен, со стуком опуская пустой стакан на стойку.

Потом он вытащил початую бутылку виски, плеснул в стакан ровно на один глоток и проворчал:

— Пусть скажет спасибо женщине.

И кого он имел в виду, не понятно.

* * *

Не сразу, но когда до Мариши дошло…

Зато как дошло, аж в ушах зазвенело. Ее первое дело, безнадежное, гиблое…

Оправдательный приговор!!!

* * *

А по перрону быстро шла женщина. Вышла наружу и бегом к стоянке такси. В больницу. Боялась не успеть сказать ему, молилась, только бы не опоздать. Чтобы выжил…

* * *

Мучительная ночь подошла к концу. Сейчас, когда перед глазами прошла вся жизнь, Мережков хотел только одного.

Чтобы умер он, а Ленка была жива!

Пусть бы умер он еще тогда, по дороге к Алишеру на Фишт. Чтобы она никогда не знала его, чтобы смогла прожить счастливую жизнь с нормальным мужиком, а не…

Не с таким ублюдком, как он.

А он бы смотрел на нее сверху. А может быть, снизу. Неизвестно, откуда смотрят мертвые на живых. Если, конечно, смотрят…

Он бы смотрел и любовался. Радовался на нее. Знал, что с ней все хорошо.

А ему больше ничего не надо.

Чтобы он сдох, а Ленка была жива!

Перед его кроватью уже некоторое время стоял дознаватель, невидимый для человеческих глаз. Смотрел, как мечется зигзаг на мониторе, как незаметно подергиваются мышцы лица мужчины, выдавая душевное страдание.

Он ведь еще не знает.

— Слушай меня, — и позвал его сознание.

— Кто ты? Ангел смерти? — мысленно откликнулся Мережков.

— Можешь считать так, если хочешь, — проговорил дознаватель, оказываясь вдруг вплотную. — Я пришел зачитать тебе приговор.

— Да, — ответил тот, полностью открывая свою душу. — Я готов.

Дознаватель четвертого уровня Александр Берхорд смотрел на человека, прошедшего через страдания и смерть, и видел, что теперь он действительно готов. Баланс соблюден. Он прошел свое испытание.

— Даю тебе еще десять лет жизни. Чтобы ты смог исправить все, что накурочил. А дальше, как Бог даст.

— Что? — попытался спросить Мережков и отключился, так и не поняв толком, что это сейчас было, явь это или порождение умирающего мозга.

А дознаватель покинул палату, свою миссию в этом деле он выполнил. Но оставалось еще одно важное дело, даже два. Вернее три, включая отчет. Перечисление можно было и продолжить, но сейчас он намерен был наблюдать и получать удовольствие.

* * *

Не успела Мариша толком почувствовать вкус победы, как молнией проскочила совершенно дикая мысль. Она же теперь в ответе за подзащитного на весь остаток его жизни…

А раз она ответственная, то у нее не забалует!

Однако надо было уже сейчас сбить одну сложившуюся закономерность, чтобы очередной виток судьбы ее полопечного начался с другой постоянной составляющей. Девушка огляделась по сторонам.

Дознавателя в зале уже не было, а остальные потрясенные исходом дела судейские настолько увлечены обсуждением, что о ней на какое-то время забыли. А если и не забыли, то взгляд, брошенный в сторону ее куратора Игоря Наумовича, ясно дал понять, все под контролем.

Хитрые глаза старого аллигатора говорили:

— Действуй по своему плану, я прикрою.

— Ящик цолериансткого! — мысленно напомнила Мариша и выгнула левую бровь.

— О, я твой должник, — театрально закатил глаза Гершин.

А потом, не давая ей возможности развить тему о его его пристрастии заключать разные пари, вытаращился, как бы говоря:

— Ты все еще здесь?

Еще раз оглядевшись, Мариша шепнула молодому прокурору, застывшему рядом в задумчивости.

— Джейми! Мне нужна твоя помощь. Пока тут процедурные вопросы, надо кое что сделать…

Тот вскинул голову, взгляд его сфокусировался на ней, и…

По обыкновению взметнулись огромные огненные крылья, хватая ее в охапку и оборачивая как коконом. Миг, и они были уже снаружи. А злющая Мариша шипела, стаскивая черные очки:

— Как будто нельзя транспортировать меня как-нибудь иначе?!

— Э… кхммм, — пробормотал молодой прокурор, снимая шлем и отворачиваясь, чтобы не расхохотаться.

Косынка ее слетела, затерявшись где-то между мирами, и прическа теперь у Мариши и впрямь была чисто ведьминская. В конце концов, понимая, что это смешно, она и сама рассмеялась. Потом сказала серьезно:

— Через пять минут встречаемся в холле. И попробуй только опоздать!

— Климова… — открыл было рот возмутиться Джейми.

— Время пошло!