Глава 2

Ярослав

7:00. Подъем. Зарядка. Завтрак. Все, как всегда. Утренний распорядок за семнадцать лет жизни настолько прочно въелся в мой мозг, что вряд ли у меня когда-нибудь получится просыпаться в другое время.

— Че от тебя директриса-то хочет? — склонившись над творожной запеканкой, спросил Сева.

— Да хрен ее знает, сам без понятия, — ответил я.

— Странно. Ведь только три дня назад из лагеря вернулись. Когда ты успел накосячить?

— Че гадать? После завтрака узнаю.

У меня и правда не было предположений, чего это я вдруг понадобился директрисе нашего детского дома в августе, еще до начала занятий. С бухлом не палился, Юлька из лагеря залететь не могла, сигареты не воровал.

Директриса была женщиной лет пятидесяти с короткими седыми волосами и вечно поджатыми губами. Наверное, ее рот деформировался из-за того, что ей по сто раз на дню приходилось разруливать всякие отстойные ситуации с воспитанниками, персоналом, полицией и многочисленными проверяющими органами, которые регулярно к нам наведывались.

Любопытно, что "проверку" больше всего интересовало соответствие условий нашего проживания всяким там гигиеническим и санитарным нормам. Например, они по какой-то причине сочли неправильным наличие цветов в горшках в девчачьих комнатах. Вот писку-то было. Но деваться некуда. "Проверка" сказала, значит надо убрать.

Директриса ждала меня, откинувшись на спинку своего кресла. Ее серые глаза с прищуром быстро скользнули по мне, и она жестом пригласила меня сесть. Я опустился на стул.

— Калашников, у меня к тебе серьезный разговор, — начала она. — Не знаю, слышал ты или нет, но с этого учебного года в рамках проекта социализации воспитанники сиротских учреждений получают возможность ходить в обычные общеобразовательные школы.

Она замолчала и выжидательно посмотрела на меня.

— Ага. Круто. И что дальше? — нарушил я тишину.

— Я приняла решение, что в одиннадцатый класс ты пойдешь в школу № 18, с администрацией мы договорились.

— Ирина Петровна, вы меня простите, но вы в своем уме? — я вскинул брови. — Мне один год до свободы, а вы хотите засунуть меня в эту сраную школу к…

— Прикуси язык, Калашников, — директриса повысила голос.

Я замолчал и хмуро уставился в окно.

— Калашников, я понимаю, что ты шокирован этой новостью, — уже более миролюбиво продолжила она. — Но пойми, для тебя это отличный шанс приобрести новые знакомства за стенами детдома, пообщаться с людьми из реального мира, понимаешь? Ты же потом собираешься поступать в институт. Так или иначе тебе придется войти в новое общество.

— Почему именно я?

— В этом году мы отправим в общеобразовательные школы двенадцать воспитанников, ты единственный одиннадцатиклассник, — сказала она. — Почему ты? Думаю, ты и сам знаешь ответ.

— Хотите похвастаться моим талантом закидывать бычок в урну с трех метров? — с иронией поинтересовался я.

— Не ерничай, Калашников. Нина Юрьевна говорит, что у тебя феноменальные математические способности. И твои результаты в олимпиадах это подтверждают.

— А если я не хочу?

— Калашников, давай так. Если ты без происшествий закончишь одиннадцатый класс в этой школе, я перепишу твое личное дело. И на выходе ты получишь документ, в котором не будет фигурировать ни воровство, ни поджоги, ни пребывание в психиатрической больнице. Плюс, дам хорошую рекомендацию для института.

Я поморщился. Вспоминать про психушку было неприятно. А все из уродины-воспы, которая накатала на меня жалобу, мол, я неуравновешенный и вообще шизофреник. Это у нее карательные меры такие были. Видите ли, я ее не слушался и подстрекал к непослушанию остальных. Вот она и разозлилась.

Пока разбирались с моим психическим здоровьем, мне кололи какие-то препараты, от которых хотелось вскрыть вены. И это, учитывая то, что вообще суицидальных наклонностей у меня никогда не было. Я хоть и считал свою жизнь никчемной, но расставаться с ней не хотелось. Инстинкт самосохранения, наверное.

Короче, эти две недели в психушке были худшими в моей жизни. Слава богу, диагноза типа олигофрении, который лепили всем направо и налево, мне удалось избежать. А вот упоминание о пребывании в "лечебнице для душевнобольных" в личном деле осталось. Я не знал, могло ли это как-то повлиять на мое будущее, но все же мысль о чистом личном деле привлекла меня.

— Ладно, я согласен, — поразмышляв, ответил я. — Только можно мне теперь на наши идиотские представления не ходить? Задолбало, честное слово.

После недолгих раздумий Ирина Петровна дала добро. В целом директриса мне нравилась. Она была у власти уже третий год, и к ней до сих пор не приклеилась не одна "кликуха". А это о многом говорило.

До этого директором у нас был мужчина. Но он с девчонками каких-то дел наворотил. Якобы приглашал их себе домой, чтобы "помогали" ему с уборкой, а потом закрывался с ними и… Ну вы сами понимаете. В общем, там скандальное разбирательство было, его уволили и вроде даже привлекли.

— Ну, че она от тебя хотела? — Севка накинулся на меня, едва я успел войти в спальню.

— Теперь буду ходить в обычную школу с "домашними детками".

— Да ладно? — у Севы отвисла челюсть.

— Ага. Взамен получу кристально чистое личное дело и рекомендации.

— Братан, это хреново. Сразу говорю, школота тебя за своего не примет. По их мнению, ты неблагополучный беспризорник. А для них это почти то же самое, что зэк.

Сева знал, о чем говорил. Когда он семь месяцев жил в приемной семье, то ходил в обычную школу. Опыт ему не понравился. Все знали, что он бывший детдомовец и обходили стороной.

— Ладно, выкручусь как-нибудь, — ответил я. — В конце концов, это всего один год.

Мы с Севкой пошли в компьютерный класс, шуганули там малышню и до самого вечера рубились в Counter-Strike.

На следующий день в столовой я увидел Аленку. Видимо, недавно вернулась из своего лагеря. "Вот черт! Лишь бы не заметила. А то сейчас начнет!" — подумал я. Все лето ей не звонил.

Но она заметила и быстрым шагом направилась ко мне.

— Привет, Ярик! — голос у нее был на редкость писклявый.

— Привет, — ответил я, натягивая улыбку.

— Ну, как лето? Как лагерь? — спросила она, подсаживаясь рядом.

Ее обильно накрашенные глаза бегали по мне, будто ответ был спрятан где-то в моей одежде.

— Все хорошо. А у тебя как?

— Нормально, познакомилась там с одним парнем, — тряхнув челкой, заявила она.

— Правда? — я иронично вскинул брови.

Ох уж эти девчонки. Все одинаковые.

— Да. Мы теперь с ним вроде как вместе. Только без обид. От тебя за все время ни ответа, ни привета. Так что я подумала…

— Я все понял, Ален. Никаких обид. Совет вам да любовь, — я пожал плечами и устремил взгляд в свою тарелку с жидким картофельным пюре.

Но Алена отчего-то не уходила. Все сидела на стуле рядом со мной и ерзала.

— Ну а ты что? — она вновь подала голос. — Нашел себе там кого-нибудь?

Я замер в замешательстве. Конечно, по-хорошему нужно было сохранить связь с Юлькой в тайне. Но с другой стороны, Алена сама только что призналась, что мутила с другим. Поэтому мои руки были развязаны. Да и поднадоела она мне порядком.

— Эм… Если честно, да, — я решил воспользоваться шансом избавиться от нее. — Была у меня там одна девчонка.

Сначала лицо Алены вытянулось от удивления, затем на нем появилось оскорбленное выражение, ну а после она зарядила мне звонкую пощечину. Ладошка у нее была маленькая, но удар выдался знатный. Щеку обожгло, и кровь моментально прилила к лицу.

Но я лишь усмехнулся. Уже сбился со счету, сколько раз девчонки били меня по лицу. Нравились мне темпераментные натуры.

В этот момент Аленка выглядела, как разъяренная фурия, и это меня даже немного возбудило. Но потом я вспомнил, что все у нее уже видел, и равнодушно отвернулся.

Алена поднялась и пулей выскочила из столовой. "Что ж, одной проблемой меньше," — удовлетворенно отметил я.

Первое сентября в новой школе Ирина Петровна великодушно разрешила пропустить. Стоять с веником цветов и слушать торжественные слова о ценности знаний мне не хотелось. Вместо этого мы с Севкой все утро проторчали в качалке. Народу там по обыкновению было немного. Дети всегда предпочитают игры в телефоне тренажерам. Но нам с Севкой нравилось заниматься.

После прихода к власти Ирины Петровны дисциплина в детдоме улучшилось, и так безнаказанно махать кулаками как раньше, не получалось. Поэтому приходилось спускать пар, тягая железо.

Утро следующего дня выдалось суматошным. Леха Шилов, наш местный психопат из соседней комнаты, проснулся не в духе и стал биться башкой об стену.

У него такое иногда случается: накроет, и ни с того ни с сего давай головой обо все подряд долбиться. Один раз даже сотрясение заработал. Леха не дебил. Тесты всякие проходил, умственное развитие в норме, и для окружающих безобиден. Просто нервы у него ни к черту.

Но мы к Лехе привыкли, на его самоистязания уже давно никто внимания не обращает. Даже воспиталки. Помучается да перестанет. Если голову разобьет, в медпункт отведут. Ничего страшного.

Одевшись в белую рубашку и классические брюки, я направился в свою новую школу. Настроение было ровное. Я примерно представлял, что меня ждет, потому что общался с "домашними детками" в лагерях. Так что вряд ли мои засранцы-одноклассники смогут меня чем-то удивить.

С фасада школа № 18 напоминала гигантскую зефирку. Ее корпус был выкрашен голубой, желтой и бледно-розовый красками. "Здравствуй, школа!" — гласила надпись над главным входом. Создавалось ощущение, что здесь учатся эльфы и феи, которые приезжают в школу на единорогах, какающих бабочками.

Я пришел пораньше, так как мне нужно было зачем-то зайти к директору. Наверное, выслушать тираду о том, какая замечательная у них школа и как мне повезло сюда попасть.

Директор по имени Дмитрий Александрович был грузным лысеющим мужиком лет сорока. Его маленькие поросячьи глазки с любопытством скользнули по мне, когда я вошел в кабинет.

— Проходи, Ярослав, присаживайся, — он указал мне на стул у стены, а сам начал прохаживаться по кабинету. — Наше учебное заведение является одним из лучших в городе и лучшим в районе. Мы высоко ценим знания, дисциплину и взаимопомощь. Эти понятия являются основополагающими в жизни нашей школы.

Дмитрий Александрович сделал паузу и внимательно посмотрел на меня, пытаясь оценить, доходит ли до меня смысл его слов. Я кивнул.

— Мы рады принять тебя в наш дружный коллектив, но взамен хотим уважения к правилам поведения и устоям, которые…

— Дмитрий Александрович, давайте я упрощу вам задачу, — перебил его я. — Я понимаю ваши опасения: детдомовец появляется в уютной и благоухающей школе. Вы переживаете о том, как бы я в своих навозных сапогах не натоптал на вашем светлом ковре, верно? Но я не тупой и осознаю, что к чему. Я так же, как и вы, хочу, чтобы все прошло гладко. Хочу спокойно отучиться последний год и пойти в жизнь. Проблемы мне не нужны.

Директор удовлетворенно кивнул и, сказав еще пару-тройку формальностей, отпустил.

Здание школы оказалось большим и довольно запутанным, с множеством проходов, коридоров и лестниц. Нужный мне кабинет я отыскал практически одновременно со звонком. Первым уроком должна была быть литература.

Я вошел в класс. Ученики уже заняли свои места, и я затормозил, пытаясь найти, куда бы мне сесть.

— Ты Ярослав? Калашников? — обратилась ко мне учительница, оглядывая с ног до головы.

Это была довольно молодая женщина, с короткими черными волосами и живыми глазами.

— Да, здравствуйте.

— Здравствуй. Присаживайся вон туда, — она указала на парту в первом ряду по соседству с каким-то прыщавым очкариком с огромной копной рыжих волос.

Я занял свое место, а рыжеволосый, как испуганный зверек, забился в самый угол нашей парты. Я усмехнулся: репутация детдомовца идет далеко впереди меня.

— Дорогие дети! — певучим голосом начала учительница.

— Ксения Степановна, мы уже вообще-то в одиннадцатом классе, какие же мы дети? — подал голос темноволосый коренастый парень со второго ряда.

— Вы для меня всегда будете детьми, Ковальчук, даже когда вам будет по тридцать, — улыбнулась женщина. — Я рада приветствовать вас в новом учебном году. Впереди непростое, но интересное время: экзамены, поступление в ВУЗы, кто-то, возможно, переедет в другой город. Так что давайте наш последний совместный год проведем максимально плодотворно и сразу настроимся на серьезную работу, договорились?

Ребята дружно закивали. Во время ее речи я внимательно рассматривал своих одноклассников. Они все были холеные, счастливые и почему-то показались мне младше детдомовских сверстников. Может, из-за выражения лица? Они не смотрели исподлобья и не совсем не выглядели настороженными, как большинство ребят из интерната.

Чуть позже мне стало ясно: эти ребята отличались от нас, детдомовцев, тем, что у них было детство. Нормальное детство с родителями. И в этом была огромная разница между ними и нами.

— В этом году у нас в классе новый ученик, Ярослав Калашников, — объявила Ксения Степановна. — Ярослав, встань, пожалуйста, расскажи пару слов о себе. Чем ты увлекаешься? Какие предметы любишь? Какой спорт предпочитаешь?

Я нехотя поднялся. Ох, как меня задолбало это "Ярослав, расскажи о себе". В каждом новом коллективе одно и то же. Откуда взрослые взяли эту дурацкую моду? Ну, что может человек рассказать о себе, когда тридцать пар незнакомых глаз буравят его взглядом?

- Увлекаюсь видео-играми. Любимый предмет математика. Из всех видов спорта предпочитаю баскетбол, — спокойно ответил я на поставленные вопросы.

Наверное, учительница рассчитывала на более пространный ответ, но, поразмыслив, решила меня не мучить и начала урок.

— Давайте по традиции несколько человек расскажут наизусть стихотворения, выученные за лето. Кто хочет быть первым?

Поднялось несколько рук.

— Выходи, Малыгина, очень интересно послушать, что ты выбрала на этот раз, — с широкой улыбкой проговорила Ксения Степановна.

Стройная девушка с кофейными волосами поднялась с места и легким шагом двинулась к доске. Она была вся такая воздушная и тоненькая, что мне невольно захотелось задержать на ней взгляд подольше.

— Я хочу рассказать стихотворение Роберта Рождественского, — мягко улыбнулась она. Голос у нее был чистый, звонкий и немного грустный:

Человеку надо мало:

чтоб искал

и находил.

Чтоб имелись для начала

Друг — один

и враг — один…

Я никогда не любил поэзию, а про Рождественского, если честно, вообще слышал только краем уха. Но, черт возьми, из уст этой кареглазой девчонки стих звучал чудесно!

— Очень душевно, Алиса, спасибо, — похвалила Ксения Степановна. — Кто следующий?

Мои одноклассники читали стихи Фета, Тютчева и еще кого-то там, но довольно посредственно. Я бы и сам так смог. В конце урока учительница предупредила, что в течение нескольких занятий каждый из нас должен будет рассказать понравившееся стихотворение.

Дальше по расписанию была химия. Выяснилось, что моего соседа по парте звали Паша Корчагин, и, походу, он был местным ботаном.

— Я не кусаюсь, — наконец сказал я, когда Павлик весь урок опять проторчал на противоположном краю парты.

— Да я и не думал… — пробубнил он себе под нос.

— Все ты думал, — усмехнулся я. — Вы же уже в курсе, что я детдомовский?

— Ага, Ксения Степановна, нам на первое сентября об этом сказала. Но сразу предупредила не заострять на этом внимание, — не поднимая на меня глаз, сообщил Корчагин.

— Ясно. Ладно. Давай, Павлик, рассказывай, что у вас тут и к чему?

— В смысле?

— Яйца свисли, — поддразнил его я. — Про одноклассников своих рассказывай. Кто с кем, кто против кого, кто главный, кто обиженный.

Мне казалось, что я разговариваю с пятилетним ребенком. Павлик с таким подозрением косился на меня, что мне пришлось состряпать самое добродушное выражение лица, на которое я был способен.

— Ну… Вот это Глеб Тарасов. Он спортсмен. Боксом занимается, — Павлик кивнул на здорового белобрысого детину на второй парте.

— Он тут у вас главный?

— В смысле? — не понял Павлик.

— Да что ты заладил? "В смысле? В смысле?", в прямом!

— Здесь нет таких понятий, как главный, — поправив очки, ответил Павлик. — У нас демократия.

— Демократия, блин. Ладно, поехали дальше. Вон тот мажор кто? — я буравил взглядом лощеного парня, рядом с которым стояла группа нервно хихикающих девчонок.

— Это Борис Антюшин, все девочки в школе по нему сохнут, начиная с седьмого и заканчивая одиннадцатым, — вещал Корчагин.

— Папка богатый? — предположил я.

— Дед. Он в свое время запатентовал разработку в области нефтехимии и хорошо на этом заработал. С тех пор у них денег куры не клюют.

— Ясно. А вот про эту что скажешь? — кивком я указал на воздушную девчонку, которая читала стих Рождественского.

— Это Алиса Малыгина. Она хорошая, всегда помогает и со всеми запросто общается, несмотря на то, что ее отец — Александр Малыгин.

— А кто это?

— Ну как же? Александр Малыгин — учредитель ООО "РусПродукт". Им и хлебный, и молочный заводы принадлежат. А еще куча других предприятий в нашем городе, — пояснил Павлик.

Да, конечно, я знал эту компанию. Она была спонсором нашего детского дома, поставляла продукты питания. Надо же, значит Алиса — настоящая богачка.

Я еще раз посмотрел на девушку: минимум косметики, длинные темные волосы, аккуратный носик, придающий ей сходство с лисичкой, и бесподобные, отливающие янтарем глаза. Она была похожа на добрую фею осеннего леса.

Затем я заметил, что ее соседка, розовощекая блондинка, как-то плотоядно поглядывает на меня. Я задержал на ней взгляд, и девчонка, смущенно захлопав ресницами, перевела внимание на свою тетрадь.

— А ты, значит, Павлик, у нас самый башковитый? — вновь обратился я к соседу.

— Ну да, один из, — сконфуженно ответил Павлик, уже в сотый раз поправляя свои очки. — У нас трое идут на золотую медаль: Игнат Баширов, Леся Самойлова и я.

Игнат в отличие от Павлика был крупным смазливым пацаном с тяжелым, как мне показалось, взглядом. Он сидел за партой ровно и со скучающим видом смотрел в телефон. Никогда бы не подумал, что он отличник.

А вот Самойлова выглядела как настоящая зубрилка. Страшная, словно атомная война, толстая, с длинными сальными волосами, напоминающими сосульки. Закрыв большими пальцами уши и слегка покачиваясь, она непрерывно молилась на учебник.

Остаток дня прошел довольно спокойно. Учителя меня не дергали, видимо, давали освоиться. Одноклассники со мной тоже не общались. Вели себя отстраненно и делали вид, что не замечают. Но я не расстраивался по этому поводу, мне было плевать. В моей жизни случались ситуации гораздо хуже.