Глава 11

– Да, теоретически это возможно, – отец Михаил нажимал на хлеб с салом и, громко чавкая, запивал вином. – я только не пойму, зачем вам это нужно? Два разных народа.

Я ударил кулаком по столу, и бокал с вином скатился на пол, а он подавился хлебом.

– Тебе не нужно что-то понимать.

Если бы не его ряса и сан, так нужный мне на данном этапе, я бы убил его одним из первых, а не кормил хлебом с салом в этой чистенькой келье для монахов.

– Если это месть, то она могла бы быть гениальной. Хотя и невыполнимой. Более жестокую расплату трудно придумать, при условии, что кто-либо проведет это действо.

Он поднял бокал с пола и снова наполнил его вином, а я резко подался вперед.

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что Лебединский никогда не примет этот брак. Этот союз никогда не станет легальным он придумает что угодно и оспорит. А еще…за брак с цыганом что угодно может быть. Осуждение, которого не потерпит Олег Александрович. Там целая секта религиозных фанатиков. Ее заклюют. Если бы вы совершили это и отправили ее после домой, то не придумать участи страшнее, чем эта.

Я отобрал у него бутыль и приложился к вину, вытер рот тыльной стороной ладони.

– Она никогда не вернется домой. А ты будешь держать свой поганый язык за зубами.

Михаил посмотрел на меня в недоумении и надкусил хлеб, поднятый с пола. Жирного урода не кормили целый день, и теперь он пожирал даже крошки со стола.

– Я молчу… всегда молчу. Отец Михаил никогда не болтает лишнего, – и вдруг он застыл с ломтем хлеба у рта, – А причем здесь я?

– Притом! Обряд венчания исполнишь ты.

– Я? Нееет! Я не могу! Нееет! – он затрясся мелкой дрожью, как жалкая псина, – Меня покарают! Я не могу!

В эту секунду я сгреб его за шиворот и протянул к себе по столу.

– Ты сделаешь так, как я тебе скажу. Проведешь венчание. Ты убедишь каждую псину в том, что этот брак более чем законный. Иначе я сдеру с тебя шкуру живьем и сошью из нее ошейники для моих собак. Она у тебя просаленная и толстая. В самый раз удерживать рвущиеся поводки.

Он быстро и коротко закивал, не смея дышать мне в лицо, а я медленно разжал пальцы и толкнул его обратно на стул. Сзади откашлялся Савелий и поставил на стол еще один бокал.

– После венчания он уже не сможет запереть ее в монастырь?

Священник тяжело дышал и сделал несколько глотков из бокала. Его все ещё продолжало трясти.

– Я не знаю.

– Дочка Овчинникова…где она сейчас?

Он смотрел на меня округлившимися глазами:

– Нам не задают таких вопросов. Она приняла постриг и наверняка носит другое имя.

– Я задал. Отвечай!

Отец Михаил несколько раз оглянулся, а потом осенил себя крестом.

– Тайна священна. Я поплачусь, если выдам её.

– Ты поплатишься, если хотя бы еще раз мне откажешь.

– Он забирает их, – прошептал отец Михаил и снова несколько раз оглянулся, хотя его келья была совершенно пуста, и окно, под самым потолком, уходило на внешнюю сторону стены. Я бросил взгляд на Савелия и снова повернулся к отцу Михаилу.

– Кто он?

– Наш Господь, – снова несколько звезд и дрожащий подбородок. – Это ведь его невесты.

– Куда? – меня раздражала его лихорадка и капли пота над верхней губой, как и провонявшаяся едким запахом страха ряса.

– Этого никто не знает. Он присылает за ними ангелов. Но так говорят. Я не знаю, и никто никогда этого не видел.

– Короче говори нормальным языком. Их сливают. Богатых наследниц просто уничтожают и забирают себе их наследство, – я усмехнулся и опрокинул в себя еще вина. – хорош ваш Бог.

– Он дарит им новую жизнь в раю.

– Или страшную смерть.

Я резко встал со стула, и отец Михаил поднялся вместе со мной.

– Отдыхай. Тебя будут хорошо кормить и дадут теплую одежду.

– Простите!

Он окликнул меня уже прямо у двери.

– Заприте меня снаружи и заберите ключ. Отдайте его тому, кому вы доверяете.

– Я обещал, что тебя не тронут, и я всегда держу свое слово. Прекрати трястись и прими ванну, от тебя воняет, как от свиньи.

Когда мы вышли с Савелием на улицу, и я вдохнул полной грудью морозный воздух, тот положил руку мне на плечо и спросил:

– И в чем тогда смысл? Если Лебединский и его секта не признает этот брак, то какую выгоду он принесет всем нам? Не проще ли обменять ее сейчас? Выдвинуть ему свои условия.

Я резко повернулся к другу и, прищурившись, посмотрел прямо в глаза.

– Условия, которые он нарушит, едва заполучив ее обратно? Нет. Я отниму у него возможность получить дочь. Я отниму у нее возможность вернуться назад. И он будет вынужден принять все наши условия … и принимать их постоянно, пока она находится здесь, под нашей охраной. Все ради моего народа. Ведь я могу выгнать его шлюху, и ему придется смотреть, как она опозоренная унижается у него на глазах.

– Все ради твоего народа? А не потому ли, что ты сам ее хочешь, Ману?

Я несколько секунд молчал, а потом ответил, продолжая смотреть ему в глаза и зная, как он сжимается под этим взглядом, уже жалея о заданном вопросе.

– И потому что я ее хочу.

Я слышала каждый их крик, каждый вопль боли и раздирала в кровь ладони. Знают ли они, как мне больно сейчас? Знают ли, как я бьюсь головой о каменную стену и глотаю слезы. Да, я не умею плакать. С детства не умела. Ни одной слезы, ни одного рыдания, только кожу резала на тыльных сторонах ладоней, когда невыносимо становилось. Артем всегда говорил, что слезы живут у меня на дне глаз. Он их видит. Они там точно есть. А другие, что я просто холодная и бесчувственная и не умею плакать. Мои невестки заливались слезами, когда узнали о смерти Артема, братья рвали на себе волосы, а я… я только не могла разговаривать несколько часов, а слез так и не было. И сейчас нет. Но брат знает, как я оплакиваю его. Изнутри. С изнанки. Там я захлебываюсь слезами и буду оплакивать до самой смерти.

О, Боже , если ты существуешь, дай мне силы заплакать! По ним! Заплакать, потому что я не могу их спасти! И они бы не хотели этого. Стать женой цыгана, захватившего наших людей. Я слышала, что проклятый ублюдок говорил им. Он говорил, что это я послала их на пытки. Что это я виновата в их страданиях.

– Слышишь?! Слышишь, как они кричат? А ведь ты можешь это остановить. Всего лишь одно коротенькое слово «да». Их уже восемь, Оляяя… а скоро станет семь. Ты их считаешь вместе со мной?

Они… захлебываются криками, а я лежу на каменном полу, впервые в жизни осознавая, что такое ненависть. Она впитывается мне в кожу с каждым их криком и стоном, а я хриплю и зажимаю уши руками. Простите меня! Пожалуйстаааа. Когда-нибудь я отомщу за вас. Когда-нибудь я буду сдирать с него кожу так же, как он это делает сейчас с вами. Проклятый безумец, фанатик и психопат. Чудовище в облике человека… а человек ли он? Сегодня на лестнице мне показалось, что он сам Дьявол. Он улыбался этими чувственными губами под черной маской. Оскал адского чудовища и взгляд зверя. Кто его породил? Какая мать выносила такого нелюдя? Неужели его вскармливали молоком и пели ему колыбельные? Мне казалось, он возник из ада сам по себе. Как истинное проклятие.

Потом все стихло, а я так и лежала на полу, вспоминая их лица. Каждого, кого повела за собой в лес навстречу мучительной смерти. Перечисляла про себя их имена и просила у каждого прощения. Самые преданные, верные. Артем отбирал для моей личной охраны лучших.

Повсюду одна смерть. Я веду её за собой по пятам. Я и есть смерть во плоти. Я привела всех в ловушку, и сама попалась. Так глупо. Так нелепо. И ни одной мысли, как отсюда выбраться. Ни одной идеи. Но я смогу ведь? Я же Ольга Лебединская. И не позволю какому-то цыгану искалечить мне жизнь.

***

Он пришел под утро. Неожиданно. Один. И я вскочила с пола, услышав лязг замка, глядя, как дрожит в его руке фонарь, и как он не может попасть в замок ключом.

Ненависть завибрировала под кожей волнами, закопошилась тысячами мелких иголок. Она зажила своей жизнью. Никогда не испытывала такой всепоглощающей ярости, как по отношению к этому человеку. Он всколыхнул во мне что-то страшное и темное, о существовании которого я даже не подозревала.

И страх. Я боялась его так сильно, как только можно бояться ночных кошмаров, когда полностью не контролируешь ни себя, ни ситуацию. Все зависит от случайного течения «сюжета». Я же зависела от больного разума этого мстительного психопата. От изощренности его фантазии в разных способах получить желаемое.

Сейчас на нем не было того страшного плаща, в котором Ману больше походил на тень, а не на человека. Но его образ от этого не изменился. Вокруг него вибрировала аура бездны. Какой-то непроницаемой тьмы и порока.

Опять во всем черном. Высокий и мощный. Под кожей сталь или раскаленная магма и, кажется, что она перекатывается и бугрится мышцами на его сильном теле. Одет небрежно, длинные волосы всклокочены, словно всю ночь его терзали самые жуткие дьявольские твари. Лучше бы они утащили его в ад. Распахнутая на мускулистой груди черная рубашка небрежно одной стороной заправлена в штаны и маска неизменна.

Ману слегка пошатывался, и я поняла, что цыган пьян. Запах вина и сигар наполнил мою темницу, забиваясь в ноздри, а я отскочила к стене, гремя длинной цепью и глядя расширенными глазам, как он наконец-то справился с замком и вошел ко мне. Издевательски склонился в поклоне. Как шут при дворе королей.

– Доброе утро, Оля. Как спалось? Вам было удобно на вашей новой постели? Ох, простите, у вас нет постели, только тюфяк с соломой. Цветы под вашими окнами еще не благоухают… но мороз плохо способствует трупному смраду.

– Убирайтесь вон!

Он повесил фонарь на крючок на стене и усмехнувшись, направился ко мне. Не спеша, и мерцающий свет фонаря отразился на зеркально вычищенных высоких сапогах.

И мне стало страшно, страшнее, чем сегодня вечером на лестнице. Наверное, потому что сейчас он мне казался более безумным и невменяемым. Я скорее почувствовала, чем увидела, что и он напряжен. Только мне это не сулило ничего хорошего. Я была в этом уверена.

– Какая вы негостеприимная, а где же хлеб-соль для гостя, а, Оленька? Как – никак ваш будущий муж пришел навестить вас.

– Вы не станете мне мужем! Никогда!

Если бы я могла просочиться сквозь сырые камни, я бы это сделала, а сейчас только старалась не стучать зубами от ледяного холода. Слишком холодная стена. Меня до костей пробрал этот могильный холод.

– Стану, Оля. Я всегда получаю то, что хочу.

Не бахвальство. Ману сказал это слишком спокойно, даже насмешливо. Он действительно знает, что получит меня рано или поздно. Сломает одним из своих больных методов. Еще один шаг ко мне, а я чувствую, как от ненависти клокочет все внутри. Если бы я могла убить его сейчас взглядом, я бы убила. Но я сделаю это позже, когда смогу, и не взглядом, а собственными руками.

– Сколько ярости. Она так вкусно пахнет. Вы знаете, что каждая эмоция имеет запах, Оля? Каждая ваша эмоция. Остальные меня не волнуют.

Теперь Ману стоял ко мне так близко, что я сама чувствовала его запах… Кожаной маски, вина и табака… и еще один едва уловимый, но смутно знакомый. Но мне не хотелось сейчас вспоминать, где раньше его чувствовала, я была слишком сосредоточена на нем самом и на том, как защитить себя.

Вжалась в стену, готовая драться до последней капли крови. Но он словно прочитал мои мысли:

– Тц, девочка, – под ребра уперлось лезвие кинжала, – Ты просто не двигаешься. Ни одного движения руками. Поняла? Не двигайся, и я не причиню тебе боли. А дернешься, и это лезвие мягко войдет в твое тело. Как в масло. Ты же не хочешь умереть сегодня, правда?

Я замерла словно под взглядом ядовитой змеи. Не смея даже вздохнуть. А он смотрел мне в глаза, и его зрачки расширялись. Тяжелый взгляд. Как каменная гиря или магнит. У меня возникло ощущение, что из его зрачков к моим протянулись невидимые липкие нити и не дают мне оторваться.

Цыган вдруг схватил меня пятерней за лицо, а я дернула головой, пытаясь освободиться, но пальцы сжимали сильно и крепко, сдавив щеки и заставив чуть приоткрыть от боли рот.

– Осторожно, не то ненароком сверну тебе челюсть. Не дергайся и ничего не случится. Я просто хочу…

Он не договорил. Глаза в прорезях маски потемнели и лихорадочно сверкали, то обжигая, то заставляя трястись от отвращения, презрения и понимания, что я в полной его власти и что этот маньяк может сделать со мной что угодно. Хватка на лице ослабла, и теперь он гладил мои скулы костяшками пальцев, затянутыми в перчатку, но даже сквозь материю я чувствовала, какие горячие у него руки.

Он что-то бормотал на своем языке, как в каком-то трансе, скользя взглядом по моему лицу, и в этот момент я все отчетливей понимала, насколько он пьян, а от того боялась его еще сильнее.

Ману смотрел на мои губы и водил по ним большим пальцем, интонация голоса изменилась, он стал тише и вибрировал странной тональностью. Словно успокаивая то ли себя, то ли меня.

От тела цыгана исходил жар, казалось, он пылал в лихорадке. Прикосновения кожаных перчаток к губам заставляли вздрагивать. Я не привыкла, чтоб меня трогали. Долгие годы это делала лишь я сама и Мира. Но не так, как он.

– Какие нежные губы. Сочные. Сладкие. Так хочется их целовать. Тебя когда-нибудь целовали? Отвечай честно.

Острие ножа сильнее впилось в тело, заставив напрячься снова.

– Да!

– Сколько их было?

– Поцелуев? – я боялась вздохнуть, кинжал мог в любую секунду дрогнуть в его руке.

– Нет…мужчин, которые тебя целовали?

– Вы пришли, чтобы спросить меня об этом после того, как убили десять моих человек и …

– Отвечай! – рявкнул так неожиданно, что я всё же дернулась, но он успел отвести кинжал и снова приставил к моему телу, – Или я прямо сейчас прикажу убить последних семерых и вместе с ними твою любимую собачку Миру.

– Один.

Ману склонял голову все ниже к моей голове, и теперь я не видела его лица под маской, потому что он уперся лбом в стену над моим плечом, а палец продолжал гладить мои губы.

– Давно? – голос прозвучал очень глухо, а я постоянно думала о том, что если он дернется, то пригвоздит меня этим кинжалом к стене, как бабочку.

– Да. Десять лет назад.

Теперь кожаная маска скользила по моей щеке, а он буквально впечатал меня в стену своим телом. И я дожала от страха и напряжения, чувствуя его лихорадку и какое-то больное любопытство. Непонятное мне. Впрочем, я не понимала ничего из того, что он делал.

– Как его звали?

– О, Боже! Какая разница! Зачем вам это?

– Отвечай!

– Я не знаю. Он не говорил мне своего имени.

Я почувствовала, как Ману копошится внизу, резко опустила голову и меня затошнило, когда я увидела, как его длинные пальцы дергают ремень на штанах, где так явно выпирала длинная эрекция. Развращённый порочный ублюдок возбуждался от моих слов. Задохнулась от ужаса, на мгновение теряя здравомыслие, тяжело дыша, на грани истерики. Он же не может меня взять? Только паника заставляла дрожать и задыхаться.

– В глаза мне смотри.

Теперь кинжал упирался мне в подбородок. Я судорожно сглотнула и посмотрела ему в глаза.

– Как ты его называла, Оля?

– Я не помню.

Какие странные у него глаза: черные пречерные как бездна. Моментами они становятся светлее нежно шоколадного цвета и даже янтарного.

– Вспоминай, – удерживает взгляд, и я чувствую, что он продолжает что-то делать рукой, – ты же как-то его называла, если он целовал тебя. Просто отвечай на вопросы, и с тобой сегодня ничего не случится. Обещаю. Вспомнила?

Глаза снова потемнели, и острие кинжала, заставило меня запрокинуть голову, упираясь чуть ниже подбородка.

– Да. Я называла его …мой Хищник.

– Повтори,– глаза на тон светлее, а в них молнии гуляют, одна страшнее другой, с металлическими всполохами. Переплетаются друг с другом, светятся в полумраке. Жуткие глаза и в то же время гипнотически красивые. Как у хищника. Как у волка.

– Мой Хищник…

Кинжал пополз по моей шее ниже, царапая кожу, но не раня. Его рука внизу начала двигаться, и взгляд подернулся пьяной дымкой. Лезвие поддело пуговки на кофте, и я всхлипнула.

– Скажи еще раз, как ты его называла.

– Мой…Хищник.

Кинжал срезал еще одну пуговицу, вспорол материю, и кофта соскользнула с моих плеч, обнажая грудь. Сзади ледяной холод, а от цыгана огнём даже воздух полыхает. Я все еще смотрю ему в глаза, завороженная адскими молниями, а они вертятся там в зрачках, беснуются, цепляясь друг за друга.

– Он тебя трогал? – хрипло, надрывно.

– Да.

– Вот здесь?

Лезвие скользило по обнаженной груди, словно рисуя окружность, и соски сжались в твердые бусины от прикосновения. Ко мне пять лет никто не прикасался, и вместе с отвращением внутри происходило что-то странное. Напряжение, оно вибрировало на кончиках груди и где-то внизу живота. Я не знала, на что это похоже, но в тот же момент мое собственное тело начинало нагреваться и даже пылать.

Его рука задвигалась быстрее, с шуршанием материи и звуком трения, когда он отпустил мой взгляд и посмотрел на грудь, тяжело дыша, приоткрыв рот. В прорези маски видны только губы. Они подрагивают, и его дыхание такое горячее, оно обвевает мое лицо. И я уже понимаю, что именно происходит. Что он сейчас делает. Будь он проклят за это унижение!

Провел лезвием по соску, заставляя взвиться и сцепить челюсти.

– Здесь?

– Да.

– Тебе нравилось?

– Да.

– Очень?

– Да!

Провел по соску еще раз, и я вся внутренне сжалась, чувствуя слабость в ногах и головокружение. Прикосновения посылали импульсы в пах. Вызывали странную пульсацию и томление между ног, вместе с диким страхом и отвращением к тому, что происходит. Я понимала, что это и есть насилие. Да, не в полном смысле этого слова, но это насилие.

– Не трогай меня.

– Страшно? Возбудиться, когда тебя трогают кинжалом? Опасно и страшно…я знаю…о, какая же ты красивая, Оляяяя.

– Чтоб ты сдох. Чтоб ты сдох долго и мучительно.

Но он уже ничего не слышал, быстро и со свистом выдыхая, двигая рукой, смотрел на мои соски, и его глаза то закрывались, то открывались снова.

– Как ты его называла?

Я молчала, кусая губы и молила, чтобы это поскорее закончилось.

– Как называла? – поднял кинжалом мое лицо, снова заставляя запрокинуть голову.

– Мой…

– Еще. Повторяй, блядь, мать твою!

– Мой! Мой! Мой Хищник!

– Твою…гребаную мать! – выдохнул, резко подавшись вперед, наваливаясь на меня, ударяясь лбом о стену, роняя кинжал и вздрагивая всем телом, а меня пошатнуло, но он удержал сильно за талию, все еще содрогаясь и глухо постанывая. От отвращения потемнело перед глазами. Проклятый цыганский ублюдок только что кончил, а я…я помогла ему в этом. Сильно оттолкнула от себя, задыхаясь от отчаянной ненависти и презрения к нему и к себе.

– Чтоб ты сгорел в аду! Сотни раз!

Стиснула кофту на груди, глядя, как он пошатываясь застегивает штаны, подхватывает кинжал с пола, прячет за пояс. Выпрямился и посмотрел на меня, заправляя рубашку в штаны:

– Ад здесь, Оля. Оглянись по сторонам, видишь его? Нет? Правильно. Он внутри тебя и меня. Только что ты его почувствовала. Я поделился с тобой моим адом.

Снова схватил меня за лицо и заставил смотреть себе в глаза уже в который раз.

– Пока это так. Баловство. Я покажу, как это бывает по-настоящему адски приятно, Оля. Я затрахаю тебя пальцами, языком и членом. Кстати… вы так пахнете, когда возбуждены, что у меня скулы сводит от желания вас сожрать. Вы раньше тоже так возбуждались? Или это моя заслуга?

– Будь ты проклят!

Он расхохотался, облокачиваясь локтем о стену. Казалось, все мои оскорбления отскакивают от него и рассыпаются вокруг, даже не пачкая его и не задевая, и от этого моя злость и ярость усиливается троекратно.

– Уже! Проклят миллионы раз! Не слышала про жуткого цыгана с ужасной маской на лице? Про убийцу и палача? Про маньяка, убивающего таких как твой отец?

Пошатнулся и снова засмеялся, продолжая сжимать мои щеки. Он, словно наслаждался рассказывая о себе…только с какой-то едва уловимой горечью. И я не понимала, кажется она мне или все же звучит в его голосе.

– Это все про меня. Страшный, уродливый, дикий, больной! Все я. Ведь никто не видел моего лица.

Очертил овал вокруг головы.

– А, может быть, жуткий? Хотела бы увидеть, что прячется под этой маской?

– У тебя нет ни лица, ни сердца, ни души. Мне плевать, как ты выглядишь. Там внутри ты разложившийся и омерзительный, твоя внешность не имеет никакого значения.

Он пафосно кивнул, задерживая поклон.

– Не имеет вообще! И сердца нет, и души! Ты права. Завтра, если я все еще не услышу от тебя «да», умрут все остальные. Твою собачку Миру я оставлю на закуску. И да… даже в такой мороз тела все же разлагаются. А ваш брат? Вы помните, когда он умер? Пока вы решитесь, вам уже станет нечего хоронить.

– Проклятый больной ублюдок.

– Он самый. Вам принесут поесть и… спасибо. У вас красивая грудь. Особенно соски. Они очень маленькие, темно-розовые и очень твердые. Очень скоро я буду их сосать и ласкать часами напролет. Вам понравится…может быть, вы даже назовете меня, как его – «Мой Хищник», когда кончите.

– Никогда!

– Никогда не кончите или никогда не назовете?

– Иди ты на хер!

Когда за ним захлопнулась клетка и вверху стихли тяжелые шаги, я с силой ударила кулаками по стене. Я била ими, пока не содрала костяшки пальцев, а потом лихорадочно пыталась застегнуть оставшиеся пуговки на груди. Я знала только одно – я больше не вынесу чьих-то пыток. Я не хочу никого терять, хочу похоронить Артема и увидеть Миру. А еще я безумно хочу ЕГО смерти. Да, сейчас он победил. Мне придется согласиться. И, может быть, тогда я убью его намного быстрее! Как говорит мой отец, побеждать надо не силой, а мозгами. И я больше не намерена проигрывать.