Глава 12

Я не притрагивался к ней целую вечность. Целую проклятую вечность я каждый день думал о ней. О мести и о ней. О смерти и о ней. О власти и о ней. Обо всем и всегда, черт ее раздери, о ней. У меня были женщины до нее, у меня были женщины после нее, а она никогда не была моей. Я её даже не имел…но, то что мы делали там, на берегу реки…я помнил в тысячу раз ярче, чем любой самый феерический секс в моей жизни. Словно запомнил каждое прикосновение, как заноза в мозги въелось, отпечаталось тайными знаками и ныло, болело тянущей болью жажды повторения. И чем больше понимал, что никогда…тем больше болело и сильнее. Права была моя сестра – ведьма она проклятая, приворожила меня. Иначе и не назовешь. В душу продралась, пустила там корни, как паразит, и проросла внутри. Магия её волос и запаха. Говорят, ведьмы пахнут так, что мужчина лишается покоя, если хоть раз вдохнул их запах возбуждения, станет зависимым. А я не только вдыхал, я её возбуждение языком слизывал и пальцами собирал, членом терся и скрежетал зубами, чтобы не войти раньше времени. Берег для себя же.

Иногда закрывал глаза и под кончиком языка ощущал вкус её кожи, а под пальцами мягкость и влажную тесноту плоти.

У меня не было недостатка в женщинах. На определенном этапе меня перестало волновать собственное лицо, а их волновали мои бабки либо то, что я давал им в постели. Моя популярность у женского пола росла пропорционально количеству скулящих от наслаждения сук, готовых рвать друг другу глотки за право подольше задержаться рядом со мной. Они выползали на дрожащих ногах с онемевшими языками, сведенными скулами и растёртыми до крови промежностями, а у меня все еще стоял. Извечная проблема получить разрядку. Редкая, как цветок победы, распускающийся один раз в году.

И некоторые задерживались, как, например, моя любовница Тамара. Замужняя рыжеволосая шлюха. Ее муж из свиты Артема Лебединского. Он сдох одним из первых когда я пришел с Отрадное.

Возможно, именно поэтому Тамара сейчас жила в моем доме вместе с прислугой. Мне нравилась ее готовность раздвигать ноги по первому зову… а еще мне нравились её медные волосы. Почти красные. Нравились и одновременно с этим ненавидел их. Я наматывал их на кулак, я терся о них лицом, губами, зудящим членом и, наконец, получал разрядку. Кончал и рычал проклятия от облегчения и горечи на губах.

Она терпела, даже когда я их срезал под корень бритвой, а потом остервенело трахал ее во все отверстия, вдавив лысую голову в кровать и представлял на ее месте совсем другую женщину. Сейчас я ее не звал. Без волос она потеряла свою привлекательность для меня…Да, и зачем, если суррогат больше не нужен. Оригинал совсем рядом. Так близко, что меня от этой мысли трясет всего.

Иногда думал, что все кончено. Избавился, отболело – теперь только жажда мести и крови династии Лебединских и ничего больше. А потом снова накатывало…иногда волнами тихими, а иногда девятым валом, и тогда я убивал. Я лез в самое пекло и искал смерть. Но она тоже любила со мной играть в прятки. Ей не нравилось мое жуткое лицо, не нравились мои правила, и она слишком часто мне проигрывала. Иногда мне казалось, что эта сука просто меня боится. Танцевал над трупами поверженных врагов, а она из-за кустов наблюдала, а потом уходила куда-то в свой черный ад. То ли ей не нравилось, как я танцую, то ли у нее занижена самооценка.

И я снова воскресал для еще одного раунда.

Терпел насмешки, подыхал от ненависти к себе и ждал своего часа. Стиснув зубы, срезал клеймо которое выжег на мне своей печаткой Лебединский, отслужил в отряде смертников в горячих точках, став одним из лучших в свите моего же врага, и пришел к тому, что у меня есть сейчас, а увидел её опять, и всё к черту. Всё в бездну. Опять трясет в жажде адской, опять пекло невыносимое.

Прикоснулся и понял, что меня потом холодным прошибает от радости и этого унизительного обожания, когда голод прикосновений лишает разума. Когда-то видел тех, кто героин вдыхал через трубку, они за дурь убивали родню, продавали собственные органы. Ползали на сгнивших культях, как собаки, и подаяние просили, чтоб только дозу купить. Жалкие недочеловеки. Только ничем не отличался от них. Так и я на её запах шел, а влечение превратилось в наваждение.

Я жаждал Олю так сильно, что мне становилось наплевать, что нас с ней разделяет, плевать на слова монаха и справедливое замечание Савелия, на мой народ, который уже пятый день ждет, когда я отдам им на растерзание дочь их мучителя и палача или приму какое-то решение. И они правы. Они тысячу, миллион раз правы. Так и должно было бы быть за все те унижения, что они вытерпели здесь, в своем доме, когда подыхали от боли и голода под захватчиками. Детей хоронили, матерей и отцов, братьев и сестер. Мертвая долина вся костями моих собратьев усеяна. А я просто жду её согласия. Они смотрят на меня глазами, полными надежды, как на Бога, а я жду, когда эта проклятая девка просто согласится лечь в мою постель. Даже против воли, даже с ненавистью в глазах, но согласится, и она молчит… Не понимает, что от ее согласия, будь она трижды проклята, зависит её жизнь.

С первой секунды она действовала на меня, как наркотик. От возбуждения и похоти терял контроль. Думал, потому что тогда мальчишкой был. Все же пять лет прошло. А на губы её посмотрел вблизи, и все тело судорогой свело, внутренности скрутило в жгуты, в пружины ржавые. И глаза. Проклятые омуты, как вода в Океане. Тело совершенное. У меня были сотни женщин, тысячи. Красивых женщин. Шлюх и аристократок. Но ни одна не заставляла выть волком от вожделения. Грудь ее увидел, соски торчащие розовые, и дрожащими пальцами потянул за ремень, член ладонью обхватил и как в трансе двигал рукой по болезненной от возбуждения плоти, пока пальцы и ее платье семенем не испачкал. Оргазм, как адский смерч. Как агония. Казалось, под кожей все нервы полопались. С другими сутки напролет трахаю и кончить не могу, а с ней…

Её голосом «мой Хищник»… и точка невозврата пройдена. Плевать, что насильно, плевать на презрение в её глазах, на ненависть, на отвращение. Никогда женщин силой не брал. Шлюх и тех за бабки. А с ней в животное превращаюсь. Ненависть и похоть, одна эмоция страшнее другой, а от прикосновений кровь кипит, как в жерле вулкана магма, и жжет меня изнутри. Я хочу, чтобы она была моей. И она станет моей. Насильно. Против воли. Надо будет – тысячами убью её ублюдочных охранников псов ее отца, но она согласится. Не согласится – руку отрежу и подпись ее пальцами поставлю. Так и буду держать при себе безрукую. Но при себе. Рядом. Не отпущу больше.

Швырнул бутылку из-под виски в камин и голову запрокинул, закрывая глаза, а перед ними снова грудь ее идеальная, округлая, с кожей перламутровой, отливает в свете фонаря серебром. Все эти дни напивался до полусмерти, чтоб к ней снова не пойти. Моментами казалось, что легче спуститься туда, порвать на ней одежду и свернуть ей шею, а потом сдохнуть у её ног, как собака у ног хозяйки.

– Хреновое утро, Ману?

Поднял голову, нащупывая на полу маску. К черту. Сава и так не раз видел мое лицо. Уже давно не содрогается от ужаса.

– Не из лучших.

– Люди недовольны. Спрашивают, когда дочь Лебединского отдашь им. На площади дети кукол с красными волосами потрошат. А каждую скотину, которую на убой ведут сукой Лебединской называют. Выйди к ним еще раз. Поговори.

Я поморщился, поднимаясь с пола и спотыкаясь через пустые бутылки, к окну подошел, распахнул настежь. В комнату вихрем ворвались снежинки, оседая на толстый ковер из овечьей шерсти. Внизу жизнь кипит. Дети цыганские деревянными мечами колют друг друга. У одних белый флаг в руках, у других черный. До меня их голоса доносятся.

«У нас твоя дочь, Лебединский недорезанный. Мы ей брюхо вспорем и кишками, как гирляндами, двор украсим»

«Ой, как страшно. Не убивайте мою девочку. Я вам все деньги отдам за её космы красные».

Не отдаст и клпейки. И пядь земли не уступит. Хитрая тварь думать будет, как все провернуть, чтоб и овцы целы остались, и волки сыты. Его овцы и его волки.

– Отдать толпе всегда успеем. Я уже сказал, какие планы у нас на дочь Лебединского. Мы не варвары, мы не отребье и не грязные тупые цыгане, у нас свои законы есть. Она отречется от своих и станет одной из нас. Победа не всегда на поле боя случается.

– Когда, Ману? Пять дней прошло. Людям нужны ответы.

– Будут ответы. Еще троим горло перережем из ее людей и будут ответы.

– А если не согласится, что тогда? Если всех перебьешь, а она не даст согласия. Что тогда? Кого убивать будешь, чтоб отсрочить смерть дочери нашего врага? Недовольных? Как сегодня ночью? Думаешь я не знаю что Ваньку и его зятя с головорезами за стену вывели, и они не вернулись обратно? Сколько наших умрут из-за нее, Ману?

Резко повернулся и помощник отпрянул, увидев мой взгляд. А меня от злости на части рвет. Потому что прав. Потому что да! Готов убивать, чтоб заткнулись. Сколькие умрут? Не знаю. Многие. Пока я не готов с ней расстаться, умрет каждый, кто будет мне мешать или причинит ей вред.

– Ты сомневаешься в моих решениях, Сава? Во мне сомневаешься?

– Мы оба знаем, Ману, что это не самое лучшее твое решение, и оба знаем, почему ты так решил.

Я в один шаг преодолел расстояние между нами и теперь возвышался над Савелием, который смело смотрел мне в глаза, хотя и боялся. Бойтесь. Мне это на руку. Уважайте, любите, но, главное, всегда бойтесь.

– И почему я так решил, по-твоему? Озвучь мне свои предположения.

– Потому что красноволосая сука вскружила тебе голову, потому что ты её хочешь. И из-за бабы, Ману, ты можешь потерять все, что завоевал. Доверие своего народа, который молится на тебя и жаждет наказания для дочери их палача. Жаждет справедливости.

Я зарычал и впечатал Савелия в стену, приподнял за шиворот над полом.

– По-твоему, я готов предать свой народ из-за этой русской шлюхи?

– По-моему, у тебя поехала из-за неё крыша. Ты сам не знаешь, что делать.

– Я могу вырвать тебе язык за эти слова.

– Можешь. Но ты знаешь, что я прав. Какой прок нам от нее? Какой? Если Лебединский никогда ее не признает твоей женой. Думаешь, он будет готов принять наши условия только ради дочери?

Я медленно разжал пальцы.

– Она согласится.

– А если…

– Я сказал, согласится! Надо будет, отрежу ей руку и сам распишусь её пальцами. Надо будет – отрежу две.

– Только бы не убить? Это не просто похоть, да?

Мы смотрели друг другу в глаза, я видел, как там на дне глаз Савы плескается понимание и разочарование, а во мне ярость растет. Голодная, жгучая, как живая. Потому что прав он. И потому что уже знает меня не один год. Потому что каждое слово, как удар хлыста по натянутым нервам и рубцами внутри. Ради суки этой. Если бы убил её там в лесу все было бы кончено.

Вот что было бы честно по отношению к моему народу, да, и по отношению к ней тоже. Но она – мой героин, и я уже не в силах отказаться от дозы.

– Не просто похоть.

– Ты мне скажи, это надо тебе лично, Ману? Она нужна тебе?

– Это надо мне лично, Савелий.

Вот я и сказал это вслух. Выплюнул как грязь и сам ею же и испачкался. Она по мне изнутри стекает. Вязкая жижа пагубной зависимости от суки проклятой, приворожившей меня к себе намертво глазами своими паршивыми, лживыми.

– Значит, сдержим людей столько, сколько возможно. Брошу слух среди наших по таборам, что надо обрюхатить шлюху, вытравить семя Лебединское и заставить Олега преклонить перед нами колени.

Я коротко кивнул, продолжая смотреть ему в глаза, вспоминая, как мы с ним познакомились, когда я беглых к себе взял, сколько раз Сава был готов умереть за меня и за свой народ. Сколько месяцев провел в услужении жирному отцу Михаилу, чтобы воплотить мои планы в жизнь.

– Священник может проболтаться.

– Не проболтается – заперт в келье. Трясется, как псина полудохлая. Боится кары Божьей или того что Лебединский узнает и отрежет ему яйца.

– Пожалуй, после венчания не мешало бы Богу его покарать.

Я расхохотался, и Сава следом за мной. Только смех натянутый, и между нами дрожит его ожидание моих решений, а у меня их нет пока. Ни одного.

– Что там с ублюдками слышно? Наш человек вернулся?

– Нет, не вернулся. Ничего нового. Шайка Удава уходит в лес. По пути наши таборы разоряют. Взяли троих тварей в плен, среди них ведьма слепая. Говорят, родная тетка Удава.

– Допросили?

– Допрашивают двоих. Ведьма слишком опасная. Четверых наших отравила ядом, прежде чем ее вырубили. Корчатся в страшных муках.

– Сам допрошу. Где она?

– Заперта сука старая.

– Отведи меня к ней. У меня заговорит.