Глава 19

Что ожидало дочь Лебединского, посмевшую тайно встречаться с цыганом прямо возле дома отца? Но я была в том возрасте, когда риск будоражит кровь, взрывает адреналин в венах, и когда меньше всего думаешь о последствиях. Да, и никто не следил за мной. Брошенная всеми, забытая и отвергнутая собственной семьей, я была предоставлена сама себе, а Мира скорее дала бы себя изрезать на куски, чем предала меня.

Мой сильный Хищник… я ждала его каждый день. Как же я была счастлива, когда издалека видела пыль, вышибаемую из-под копыт его жеребца, и сломя голову бежала по ступеням в сад, а оттуда к лазейке в стене. Запыхавшаяся, задыхающаяся, я смотрела, как он спрыгивает с коня и бежит ко мне, чтобы жадно стиснуть в объятиях, до хруста, до боли. Как яростно целует мое лицо, волосы, шею, руки и снова губы. Шепчет бессвязно на своем языке, прижимая меня к себе, зарываясь в мои волосы пальцами, вдыхая мой запах и закатывая глаза от наслаждения. Когда нас любят, мы это чувствуем кожей, каждой порой, каждым вздохом. О любви не надо говорить, она живет во взгляде, в прикосновении, в тембре голоса, в каждом движении. И я чувствовала его лихорадку, его одержимость мною и нежность. Безграничную, необъятную. Никто не смотрел на меня так, как он. Никогда. Прижимал мои руки к своей груди, где бешено колотилось его сердце, и долго смотрел мне в глаза. Что-то спрашивал на своем языке. И я быстро кивала головой, прижимала его ладони к себе, туда, где мое собственное сердце билось так же дико и необузданно. Потом, я узнаю от Миры, что значат на цыганском эти слова…Он клялся, что будет любить меня до самой смерти. Будет моим всегда. Никому и никогда не отдаст меня. Он не сдержал своего слова…или сдержал…и любил до самой смерти. Только жизнь у него оказалась слишком короткой. И я не знала, почему нам было дано так мало времени на эту любовь. Словно все напрасно: и наши встречи, и наши чувства. Не было в них никакого смысла. Оборвалось так внезапно, так болезненно и так ужасно. Потому что нет ничего страшнее войны. Нет ничего и никого беспощадней, чем эта тварь, которая заключает в себе все самое жуткое, что человек может сотворить с человеком за клочки земли, во имя денег, во имя веры и во имя субъективной справедливости. Война забрала у меня счастье…у него она отобрала жизнь. И даже спустя столько лет, я понимала, что до сих пор мое сердце не принадлежит мне и моя душа всегда возвращается в прошлое. К нему. К мальчику, который поклялся любить меня до самой смерти.

Я безрассудно хотела ему отдаться, когда мы виделась в последний раз. Я изнывала от желания ощутить на себе тяжесть его тела. Физическая принадлежность своему мужчине, некая особая печать плоти на плоти, когда последующий уже не станет иметь никакого значения, будет вторым или третьим… ведь первого женщина запомнит навсегда. Даже если мы не будем вместе. Я хотела быть его. В полной мере. Я хотела, чтобы у меня остались эти воспоминания. Умом я знала, что цыган никогда не станет мужем для русской. Отец не позволит.

Я видела эту страсть в его глазах, безумие, и сама сходила с ума точно так же. Он разбудил во мне женщину, разбудил во мне дикую лихорадку, и меня скручивало от едкого желания почувствовать его власть над моим телом в полной мере. Но он не брал…только ласкал до исступления. Изощренно, нагло и умело. Я стонала от наслаждения, впиваясь ему в волосы, когда он жадно вылизывал мою плоть, заставляя извиваться и кричать, как животное. Я цеплялась за его запястье, когда он брал меня пальцами и стонал вместе со мной, когда меня накрывало оргазмом, а потом, стиснув челюсти, хрипло рычал, пока я ласкала руками его плоть, а он направлял мою ладонь и смотрел мне в глаза, широко приоткрыв рот и выдыхая: «ЧирЕклы мирО…!»*1.Бесстыдно тянула его на себя, распахивая ноги, подставляя соски его жадным губам, задыхаясь в примитивном желании получить от него все, изнывая от болезненного, адского возбуждения, но он отрицательно качал головой и возвращал мою руку на свой член, пачкал ее семенем, сдирая траву дрожащими пальцами и запрокидывая голову, содрогаясь от наслаждения. Я плакала от разочарования, а он смеялся и целовал кончик моего носа и снова исступленно ласкал, пока я не забывала собственное имя, извиваясь в его руках.

А еще он любил мои волосы. Он был одержим ими. Он всегда их трогал, долго гладил, зарывался в них лицом, оплетал ими свою шею и смеялся, когда я затягивала узел посильнее, показывая, что он мой. В нашу последнюю встречу я срезала прядь волос его тонким кинжалом, заплела в тонкую косичку и надела ему на палец. Я думала он будет смеяться, но он серьезно посмотрел мне в глаза и притянув к себе сжал до боли в объятиях. А потом срезал волосы у себя, и, когда я заплела их в такой же жгут, надел на палец мне. Я сняла их перед венчанием со своим женихом, а потом спрятала в мамин медальон. Все вещи пропали по дороге домой…У меня ничего о нем не осталось, кроме воспоминаний. Иногда мне кажется, что я даже не помню его лицо… и это страшно…помнить чувства и забыть черты того, кого поклялась любить всегда. Но разве мы любим лица? Тела? Если это так, то грош цена такой любви.

Сейчас я понимаю, какими наивными и чистыми детьми мы тогда были. Искренними и настоящими. Как мало я похожа на себя ту, несколько лет назад, жизнерадостную и верящую в чудо, в любовь, в сказку.

Какое счастье заключалось просто в его улыбке, в его взгляде, в том, как он, прощаясь, несколько раз возвращался, чтобы поцеловать и так опухшие от поцелуев губы еще раз. Радость не живет вечно, а счастье – это слишком большая роскошь в этом мире, полном боли и смерти, чтобы длиться долго. Как я не хотела его отпускать тогда, как сжимала его руки и тянула к себе. Ведь еще было время до восхода. Время…неумолимый, страшный и безжалостный палач. Сколько всего он отнял у меня. Всех, кого я любила, забрал.

Я чувствовала, что мое счастье заканчивается…инстинктивно, на уровне подсознания. Понимала, что там полыхает его дом…что, скорей всего, полыхает от рук людей моего отца, и боялась отпустить его ладонь, потому что уже знала – не увижу больше.

Он вернулся в последний раз, соскочив с коня, сжимая меня снова до боли, вдыхая запах моих волос, лихорадочно зарываясь в них пальцами и шепнул мне на ухо:

«Чиреклы, тырдёв!»

Он просил ждать. И я ждала. Я ждала столько, сколько теплилась надежда. Её не стало, когда отец решил выдать меня замуж. Ждать было уже бессмысленно. Если бы могла, я бы сбежала с ним тогда. Я бы ни на секунду не задумалась об отце и братьях. Если бы он захотел. И мне было все равно, кто он. Пусть даже нищий голодранец. В том возрасте не особо думаешь о будущем…да, и я была влюблена. Безумно влюблена. Я хотела только одного будущего – с ним. Воспоминания, имеющие вкус сладкой горечи и соленых слез. Как много я их пролила тогда по нему. Несколько лет…почти каждую ночь. Мне казалось, что он обязательно вернется ко мне, что он не мог погибнуть, не мог сгореть в пепле проклятой бойни, в которой я тогда ничего не понимала. Это сейчас только одно слово «цыган» внушало мне едкую, фанатичную ненависть, а тогда он и враги нашей семьи не имели между собой ничего общего. Словно существовали по две разные стороны пропасти. Мои воспоминания о нем всегда взрывали душу болезненной тоской. Наверное, именно тогда я была единственный раз в жизни по-настоящему счастлива и искренне любима. И я бережно хранила эти ощущения где-то глубоко внутри, чтобы иногда позволять себе снова уноситься на десять лет назад и иметь право беззаботно, исступленно ждать каждый день цыганского мальчишку. Я дала ему клятву любить его всегда и только его. Ольга Лебединская никогда не нарушает клятвы. И тело ничто. Тело ничего не значит.

Увидела во сне, и внутри опять всколыхнулось пламя. Оно вспыхнуло яркими, ослепительными языками и лизнуло мне душу до ожогов. Я жадно целовала его губы, перебирая пальцами непослушные волосы. И закатывала глаза от его жаркого шепота, изнывая от отчаянной тоски, от понимания, что стоит мне открыть глаза, и он исчезнет:

«Птичка…моя…моя девочка, моя любимая»… он выучил столько слов на нашем, чтобы ласкать меня ими, искушать, любить. С этим восхитительным акцентом, от которого у меня сердце замирало, а потом бешено билось в висках.

Иногда он шептал мне на цыганском. Горячо, рвано, задыхаясь от страсти, а я понимала каждое его слово. У любви нет языкового барьера, она говорит на своем, понятном только для двоих. Я могла просто часами смотреть ему в глаза. Они казались мне особенными. Завораживающими. Карие, бархатные или сверкающие бездной.

Хищник. Он всегда напоминал мне сильного и смелого молодого зверя, готового в любой момент сорваться с места в яростную погоню за добычей. Мне иногда казалось, что он уходит от меня не к себе а в лес. Потому что пах хвоей, свежестью и кровью. У него был свой неповторимый запах…возможно, именно так пахнут те, кого мы любим. Особенно. Неповторимо. Они пахнут счастьем.

Впивалась пальцами в его волосы, лихорадочно гладила скулы:

– Ты ведь вернешься ко мне? Завтра? Послезавтра? Твоя чиреклы будет ждать тебя всегда. Никого и никогда не буду любить, как тебя. Никогда. Ничья. Только твоя. Мой?

Кивает и молчит, ловит губами мои ладони, лихорадочно развязывая тесемки на моем платье, спуская с плеч тонкую материю, лаская соски костяшками пальцев с глухими стонами, и хищный взгляд тяжелеет, начинает обжигать кожу, пробираясь под нее.

А потом он тает в моих руках, превращаясь в прозрачный туман, а я рыдаю от разочарования.

И бегу за ним в лес. Зову его…. Понимаю, что зову, но не по имени. Он так его мне и не сказал. Да и что такое имя? Люди придают ему слишком много значения. Когда любим, мы называем любимых иначе. Мы находим им самые сумасшедшие имена… клеймим их, как в знак принадлежности нам. Как будто подчеркивая особенное право, которое имеем только мы – называть их иначе, чем другие.

Деревья смыкаются над моей головой, больно хлещут ветки по босым ногам, а я слышу этот голос и топот копыт его коня везде. Он отдается эхом у меня в голове. Размазывая слезы, я оглядываюсь по сторонам, и этот голос…он везде…он словно звучит у меня в голове. Истязает, бьет по нервам.

«Где ты? Я не могу тебя найти. Я не вижу тебя!»

«Чиреклы…моя чиреклы… я здесь… рядом…почувствуй меня… так близко… никогда не оставлял тебя…Я же поклялся».

– Тсссс…это я…посмотри на меня, птичка. Тебе страшно? Ты боишься меня?

Распахнула глаза и вздрогнула под диким взглядом моего Хищника. Во сне он говорит на моем языке. Пахнет зверем, кровью и тем самым запахом, который принадлежит только ему.

Бледный с горящим взглядом и растрепанными волосами. Безумно красивый, настолько, что я задыхаюсь от этой красоты…тянусь сама к его губам…Вернулся. Вернулся ко мне.

Но он жадно прижимается поцелуями к моей шее, избегая целовать в губы, спускаясь вниз, лихорадочно задирая платье на талию, скользя горячими ладонями по моим ногам, раздвигая колени. Какой горячий сон…какой нереально-реальный! И каждое прикосновение ЕГО пальцев заставляет выгибаться, тяжело дыша, притягивая его к себе. Как же давно я не чувствовала ничего подобного, и на глаза наворачиваются слезы от того, как раздирает изнутри от каждого поцелуя, как возбуждение накрывает кипящей волной, обжигая каждый миллиметр кожи, к которому он прикасается губами. Не так, как раньше, не осторожно, не нежно, а жадно и дико. Словно мы с ним оба изменились за это время.

В голодной лихорадке, сильно сжимая мои ноги, разводя их шире в стороны он приникает к моему лону губами, и я выгибаюсь уже на постели с громким стоном, когда его язык скользит по горящей плоти, отыскивая клитор, трепеща на нем, посасывая, втягивая в себя. Мне хорошо…мне таааак хорошо. От наслаждения закатываются глаза и пальцы сжимают шелковые простыни. Он никогда раньше не любил меня на постели.

Какой волшебный сон…О, Божеее, пусть только не останавливается! И я слышу собственные хриплые стоны, мои колени дрожат от напряжения. Я чувствую его язык внутри своего тела, чувствую его везде, он подхватывает мои ноги под колени, прижимая к моей груди, удерживая, а я извиваюсь змеей под ним, впиваясь пальцами ему в волосы, кусая свои губы до крови, пока все тело не пронизывает, как тонкой острой иголкой, она разламывается на куски и течет по венам, распространяя режуще-ослепительную волну оргазма. Я кричу, сжимая его голову коленями, изогнувшись всем телом, содрогаясь и сжимаясь вокруг его языка.

Чувствую, как он поднимается ко мне, устраиваясь между моих ног.

– Чиреклы…как же громко ты кричишь. Так громко, мирО…так пронзительно сладко кричишь для меня.

И это уже не голос Хищника…это другой голос. Низкий, надорванный и красивый…голос ненавистного Ману.

______________

*1 – Птичка моя (цыганский прим автора)