Глава 18
Я стояла, стиснув зубы, пока он бинтовал порезы, а потом одевал меня, действительно, ничем не хуже любой служанки. Расчесывал волосы. Долго расчесывал. А я стояла с закрытыми глазами и проклинала его. Так яростно, так неистово. Кто-то сказал бы, что это лестно, когда тебя одевает мужчина, но я знала, зачем он это делает. Он унижает. Играется, принуждает, давит своими прикосновениями. Своим вечным навязчивым присутствием рядом со мной. И это невыносимо. Это ужасно настолько, что меня трясет каждый раз, когда он ко мне приближается. Ману все делает мне назло. Все для того, чтобы я стала перед ним на колени так или иначе. Чтобы смирилась.
Он меня ломал. Методично и профессионально. Он стирал мою личность. Я чувствовала, как появляются на мне шероховатые трещины, как склоняет голову Ольга Лебединская, постепенно впадая в состояние равнодушного спокойствия. Нельзя ломаться. Нельзя.
Я должна вытерпеть и сбежать от него при первой же возможности. Куда-нибудь. Пусть не домой. Цыган прав – я слабая. Вот почему он все время выигрывает. Я должна быть сильной. И моя сила будет не в гневе и ненависти, а в презрительном равнодушии к нему. Рано или поздно это выведет из себя цыгана, и он или убьет меня, или отпустит.
Заплел мне косу, глядя на меня через зеркало, провел пальцами над плечами, шумно вдыхая мой запах. Темные глаза подернулись дымкой, и мне не нравился этот взгляд, он заставлял насторожиться. Сжаться всем телом.
– Я думал об этой ночи. Отдавал приказы своим людям, а сам думал о тебе. О том, как стонала подо мной. О том, как пахнет твоя кожа, Оля. Ты даже не представляешь, как я хочу тебя каждую секунду. Ты как наваждение. Как героин. С ума меня сводишь. Птииииичка.
– Не смей. Не называй!
Я закрыла глаза, стиснув челюсти и медленно выдыхая воздух. Он все равно будет. Теперь нарочно. Специально.
– Ты думала обо мне? Когда я ушел. Думала? Скажи. Хотя бы один раз.
Пальцы, ласкающие затылок, вдруг впились в волосы.
– Конечно думала. В твоих мыслях я корчился в агонии, да? Ты сжигала меня на костре или резала ножом? Как ты убивала меня в своих мыслях, Оля?
Я молчала, стиснув пальцами спинку стула, за который держалась, пока он затягивал на мне корсет.
– Отвечай! Никогда не молчи, когда я с тобой разговариваю.
– Я буду молчать, если захочу молчать, но мне хочется тебе сказать, о чем думала и как убивала тебя сотни раз – я вырезала твое сердце. Тупым кинжалом. На живую.
– И как? Вырезала?
– Да.
– И что бы ты с ним сделала, девочка?
– Я сожгла бы его и спрятала пепел в шкатулку. Чтобы всегда открывать и смаковать каждую секунду твоей смерти. Чтобы каждый раз вспоминать, как ты корчился у меня на глазах от боли, и наслаждаться.
Закрыла глаза, чувствуя, как все сильнее пальцы сжимают мои волосы, а он вдруг расхохотался. Оглушительно громко. Раскатисто. Так, что зазвенели люстры под потолком. И вдруг замолчал, дернул меня за руку.
– Идем. Эта твоя мечта уже никогда не исполнится. Но мне понравился полет твоей фантазии. Он мне близок.
***
Под ногами хрустел снег, а слишком холодная куртка почти не грела, и я куталась в нее, стараясь не дрожать от холода.
Он вел меня по рынку, заглядывая в каждый павильон. Мне казалось, что это специально, чтобы еще больше унизить. Чтобы показать, что я теперь с ним и он выгуливает меня, как свою собачонку, показывая всем, кем теперь стала дочь Олега Лебединского.
Люди уступали ему дорогу, глядя нам вслед. Кто-то склонял голову, кто-то кричал на цыганском… и я иногда разбирала грязные ругательства и проклятия.
– Надоешь ему и он тебя утопит.
– Похотливая сучка, чтоб ты сдохла.
– На простынях краска с ее волос или кровь была?
Медленно выдохнула и выше голову подняла. Когда-нибудь я войду сюда с людьми отца, и они все преклонят передо мной колени. Не как перед женой цыгана, а как перед хозяйкой этой деревни. Когда-нибудь я сожгу Огнево дотла, если они не преклонят передо мной колени.
Ману остановился перед павильона торговца шубами, а я осмотрелась по сторонам. Какое же все чужое и враждебное. Никогда это место не станет моим домом. Все ненавистно: и язык их, и лица, и взгляды. Как я могла думать, что смогу управлять этими дикарями мирно и справедливо? Они как животные, как звери. Прав был мой отец. Тысячу раз прав.
– Иди сюда, женщина. Примерь.
Обернулась к Ману, рассматривающему шубу из черного соболиного меха. Хозяин лавки не смотрел на гостя, стоял, потупив глаза. И мне вдруг подумалось, что никогда раньше он не ходил по деревенскому рынку. Люди в смятении и замешательстве от его визита. Лавочник дрожит от страха и суеверного трепета перед самим цыганским бароном.
Ману потянул меня за руку к себе, набросил мне на плечи теплую шубу и капюшон на голову. Рассмотрел со всех сторон и удовлетворенно прищелкнул языком.
– Дай зеркало.
Хозяин засуетился, принес большое круглое зеркало, а я даже в него не посмотрела.
– Нравится?
– Нет.
– Покажи, что еще у тебя есть. Угоди ей, и я заплачу вдвое больше.
Я усмехнулась. Угодить мне? Да я бы лучше насмерть замёрзла. Лысый лавочник, таскал одну шубу за другой. пока не принес великолепный белый песец. Он переливался на солнце и контрастировал с моими волосами.
– Самая дорогая вещь в моей лавке.
Глаза Ману загорелись, он мех тонкими пальцами гладил и на меня смотрел. А я начала согреваться, перестало трясти от холода. Красивая шуба. Невероятно красивая. Я сама невольно провела пальцами по меху, и они утонули в длинных ворсинках.
– Тебе нравится, Оля?
– Нет. Не нравится. Ничего не нравится. Подари своим шлюхам. Мне и так хорошо.
Стиснул челюсти, заскрежетал зубами.
– Голая будешь в ней ходить. пока мне не надоест. Трахать тебя в ней сегодня буду. Заверни. Я забираю.
Дал хозяину пачку денег и повернулся ко мне.
– Ты и есть моя шлюха. Пока что единственная. Я исполнил твою волю.
– Спасибо, – выдавила из себя и одернула руку, когда он хотел взять меня под локоть. – ты сама доброта.
– Одним «спасибо» не отделаешься, женщина. Давай. Пошли. Я голоден.
В этот момент в лавку забежал мальчишка, кубарем подкатился к столу хозяина, но тот схватил его за шиворот.
– Что украл, гаденыш?! Пошел вон отсюда! Нечего тут прятаться. Это тебе не мамкина юбка.
Вышвырнул мальчишку за дверь. Тут же раздались детские крики, и я выскочила на улицу. Пока Ману о чем-то говорил с продавцом. Двое стражей порядка на рынке били черноволосого маленького паренька ногами, а вокруг них бегал жирный тип с вязанкой бубликов на шее.
– Хлеб украл, сученыш. Целую буханку. Руки поганцу перебейте. Это он по рынку ворует.
– Прекратите! Вы что?! Это же ребенок, вы его убьете! – у меня от ужаса глаза расширились.
– Не вмешивайтесь, – раздался голос Савелия над ухом, – воровство жестоко карается. У своих воровать нельзя!
– Но это же ребенок. Совсем малыш. Он, наверное, голодает. Как можно бить ребенка?!
– Законы равны для всех без исключения. Уведите мальчишку.
– Нет!
Я схватила ребенка за прохудившуюся куртку и потянула к себе. Мальчишка за моей спиной спрятался, обхватив за ноги руками.
– Вы не можете здесь диктовать ваши правила, – Савелий схватил ребенка за руку, но я оттолкнула помощника Ману и с вызовом посмотрела ему в глаза.
– Так помешай мне! Давай!
Тяжело дыша, увидела, как Ману со свертком выходит из лавки и смотрит на своего помощника.
– В чем дело, Савелий?!
– Мальчишка лавку булочника уже какой день обворовывает. Сегодня поймали. Руки поотрезать надо поганцу, чтоб неповадно было. Твоя жена вмешалась, не дала мальчишку с площади увести.
– Они его ногами били! – крикнула я – Ногами! Маленького мальчика! Что вы за народ?! Животные! Дикари! Нелюди! Таковы ваши законы?!
Ману перевел взгляд на меня. Тяжелый взгляд, свинцовый. У меня от него все внутри сжалось.
– Да! Отрезать сученышу руки! – послышался голос булочника, – Каждый день у меня ворует. Вокруг куча других булочных, а он ко мне повадился, ублюдок мелкий.
– Отойди, женщина. Не тебе о наших законах трепаться!
Мальчишку сцапали и подтащили к Ману, но цыган даже не смотрел на него, а сверлил взглядом булочника.
– Так что сделать с воришкой, булочник?!
– Как и со всеми ворами поступают. Руку отрубить!
– Так отруби сам. Вынес приговор? Исполняй.
Толстяк с удивлением уставился на Ману.
– Я не палач и…
– Ты же хочешь его наказать? Так наказывай. Савелий, дай булочнику топор.
– Ману, -я вцепилась в руку цыгана, но он стряхнул мои пальцы, продолжая смотреть на толстяка, которому Савелий подал небольшой топор для мяса. Мой муж схватил мальчишку за руку и потянул к булочнику. Ребенок заплакал, пытаясь вырваться, а я бросилась к Ману, повисла на его руке, но он отшвырнул меня с такой силой, что я едва устояла на ногах. Чудовище! Какое же он чудовище! Неужели позволит искалечить ребенка?!
– Режь!
– Я заплачу за мальчишку! – выпалил кто-то в толпе.
– И я! – послышался еще один голос.
– Пощади его барон! У мальчишки мать больная и отец безногий. Голодают они. Нершо у булочника пекарем и развозчиком работал. Его телегой придавило на рынке, и булочник выкинул несчастного на улицу.
Я, тяжело дыша, смотрела то на Ману, то на булочника, не решающегося взять топор.
– Какую руку отрезать ему хочешь? Правую или левую? Замахивайся сильнее, если удар слабым будет, кисть на сухожильях повиснет, и придется дорубить, жилы подрезать. Осилишь, мучной палач?
Булочник побледнел до синевы, бросил взгляд в толпу и снова на Ману посмотрел.
– Я…не могу. Я же не живодер какой-то…а он совсем ребенок…. И…
– Не можешь?! Законы говоришь?
Ману сгреб толстяка за шиворот:
– Ты его отцу компенсацию платишь? Как полагается по нашим законам? Пятьдесят процентов. Разве это не воровство? М? Какую руку тебе отрубить, булочник?
Толстяк судорожно сглотнул слюну, и на жирной шее дернулся кадык.
– Баро…так зима сейчас…доходов никаких и…Пощадитеееее!
Я не сразу поняла, что произошло. Свист рассекаемого топором воздуха и дикий крик булочника заставили зажмуриться. Держась за горло, смотрела, как толстяк корчится на мостовой, сжимая окровавленный обрубок, а его рука рядом валяется, шевеля толстыми пальцами.
– Пацана и отца его к себе на работу возьмешь. Тебе теперь одному не справиться. Весь долг выплатишь. Я проверю.
И Ману наконец-то перевел взгляд на мальчишку, а у меня отлегло на сердце. Даже колени задрожали от слабости. На цыгана смотрела и чувствовала, как все переворачивается внутри. Непредсказуемый. И в этом жуткий, несмотря на свою ужасающую справедливость.
– Работать будешь, Василь. Семью честным трудом кормить надо, а не воровать. В следующий раз сам тебе руки отрежу. Обе. Понял?
Мальчишка быстро закивал, пятясь назад. (3303c)
– Вы…мое имя запомнили?!
– Память у меня хорошая, пацан. Держи!
Денег в грязную ладошку сунул и парнишка что есть мочи побежал между рыночными рядами прочь.