Глава 17

Сдернул перчатку и с хриплым стоном погрузил в нее один палец, чувствуя, как она сокращается вокруг него и как мое семя выстреливает мне в ширинку, с глухим рычанием всасываю ее сосок и кончаю, черт ее раздери. Кончаю так, словно это не мой палец так туго и плотно обхватила влажная плоть, а мой член. Сучка… сорвала меня в очередной раз, как прыщавого подростка, как голодного пса, и эрекция не спадает, у меня продолжает болезненно стоять несмотря на разрядку, хочу ее еще сильнее, и легкие раздирает запахом нашего секса.

– Ненавижу тебя…как же я тебя ненавижу, проклятый.

Первые слова…Усмехнулся, глядя в блестящие от слёз глаза.

– Ненавидеть иногда очень сладко…мне понравилось, как ты кричала в самый острый момент своей ненависти ко мне.

А потом наклонился к ее уху.

– Я брал тебя… твое тело настолько предало тебя, что было готово принять меня в себе…но это пиршество я оставлю на потом. У нас так много времени с тобой теперь. Ты вся в моей власти. Моя жена, моя игрушка…моя шлюха.

А ведь могло все быть иначе. Сама выбрала не меня, а унижение. И я ей его дам. Сполна. Смотрел на нее и понимал, что хочу этой дрожи еще раз. Хочу ее оргазмов и стонов. Хочу, чтобы просила меня не останавливаться. Она закрыла глаза, и по щекам снова потекли слезы, а я отвязал ей руки и подтолкнул её к постели, опрокидывая навзничь и сдирая с себя одежду.

Мой голод набирал дикие обороты, нескончаемые круги спиралевидного личного восхождения в пекло.

Я обжигался об нее и рычал когда она драла на мне кожу ногтями и кусала до мяса, снова прикасаясь, видя в ее глазах всю ту же дикую ненависть с отвращением…а потом волны страха, когда начала понимать, что мне плевать на ее сопротивление. Что я кровоточу, но не прекращаю трогать ее тело снова и снова, пробуждая, дразня и улавливая тот момент, когда она сдается, когда распахивает ноги шире и, закатывая глаза, начинает опять дрожать от возбуждения, стонет в изнеможении, и тогда наступает мое царство.

Я жадно ее пил, как обезумевший от голода зверь. Я лизал ее тело везде, где мог проникнуть языком. Каждую складку и отверстие, сосал ее клитор до очередного оргазма, чтобы вести ее к новому без передышки и жалости, не слыша ее просьб прекратить, не обращая внимание на слезы и мольбы оставить, на боль от чувствительности после бесконечных волн удовольствия, на сукровицу, пачкающую простыни, и на отодравшуюся повязку. Я хотел получить все. Слишком долго ждал этой минуты, меня бы сейчас не остановил даже апокалипсис.

Пока не обезумел окончательно перевернув ее на живот и вонзаясь в неё на все глубину, резко и мощно под крик её боли и собственный вой агонии. Сжал замершее, окаменевшее тело девчонки за бедра, чтобы тут же в него излиться…успеть за мгновения ее эйфории.

Когда откинулся на спину и со стоном закрыл глаза, она так и осталась лежать на краю постели, дрожа всем телом и сотрясаясь от слез. Знаю, что в конце причинил ей боль и сорвался, но ни одна девственница не расстается с невинностью безболезненно. Забудет. Заставлю забыть.

– Иди в ванну, помойся и переоденься. Днем поедешь со мной в город. Хватит оплакивать свою судьбу. Ты сама ею распорядилась.

– Ненавижу…

Очень тихо, захлебываясь слезами и продолжая дрожать. Я ухмыльнулся и встал с постели, сгребая окровавленную простыню. Просто она не знает, что могло быть и хуже. Что могло быть без удовольствия, только в боли и в крови со слезами.

– Себя или меня? Потому что этой ночью Ольга Лебединская… а точнее уже Алмазлва кончала со мной, как голодная грязная сука, которая только и мечтала, чтоб ее отымели?

– Потому что ты чудовище и психопат, и я желаю тебе смерти.

– Ты сама меня хотела.

– Когда-нибудь я убью тебя.

– Это я уже слышал. Не интересно. Ты становишься предсказуемой, птичка. Кто знает…может тебе удастся мне наскучить. Помолись об этом своему Богу…только не забудь ему рассказать, что стала женой цыгана и смела отвергать своего мужа. Я был с тобой иным, чем должен был быть тот, чью сестру и мать насиловали по приказу твоего отца. Чем тот, кого ты чуть не опозорила на церемонии венчания.

– Я должна сказать тебе спасибо?

– Вот именно.

Я встал с кровати и голый подошел к окну, глядя, как по улицам снуют люди и молочница развозит свежее молоко. На душе дикое разочарование, и удовлетворенная плоть хоть и не мучит болью, но и насыщение не пришло. Словно голоден в тысячи раз сильнее, чем до того, как взял ее и внутри пустота адская, как выжженная пустыня.

– Оцени, какой я добрый, Оля. Твоя подружку вчера накормили и уложили спать в отдельной комнате.

Резко обернулся к ней и поморщился, увидев, как она спрятала лицо в подушки, содрогаясь от рыданий.

– Я пришлю к тебе твою Миру.

Когда оказался в своей комнате, в ярости врезал со всей дури о стену, а потом еще и еще, пока не услышал хруст сбитых костяшек. Пальцы еще пахли ею, ее наслаждением и болью, а я вдруг понял, что моя жажда по ее телу ничто в сравнении с жаждой по ее душе… а вот душу свою Оля скорее продаст дьяволу, чем отдаст мне. И я когда-нибудь убью ее за это…

***

Я не подпустила к себе Миру. Заперлась изнутри, после того как вымылась в ванной. Я не хотела, чтобы она видела следы от его пальцев и засосов. Смывала с ног кровь и содрогалась от презрения к себе, потому что в какой-то момент мое тело не просто предало меня. Оно зажило своей собственной жизнью. Как какой-то чудовищный механизм, которым смог управлять этот проклятый зверь…Неужели я настолько развратное существо? Что со мной происходило. Что он такое? Что за дьявольское отродье брало меня всю ночь напролет и не устало, не сдалось? В какой момент все изменилось во мне самой?

В голове мелькают картинки – лицо цыгана с горящим взглядом под маской. Голодным, алчным, бешеным. Я видела множество мужских откровенных и похотливых взглядов, устремленных на меня, но никто не смотрел вот так…Как он. Никто не прикасался ко мне. Никогда с тех пор, как мой хищник исчез.... Я стонала под ним, я выла и плакала от ненависти к себе и от наслаждения. Адского и острого, никогда ранее не изведанного. От стыда и ярости пылали щеки, каждая клеточка тела помнила прикосновение его пальцев, его бесстыжего рта, языка. О, Боже, что же он вытворял со мной. …и все что он делал сводило с ума, заставляло стонать, закатывать глаза, плакать. Под пальцами скользили его влажные от пота волосы, мокрое тело, железные мышцы. Такой сильный, жесткий, властный. Он шептал мне пошлые комплименты, он подначивал мою фантазию, он грязно ругался и вплетал нежные слова…иногда говорил на своем диком наречии, а меня в кипяток от его голоса хриплого, от рычания и стонов, криков, которые он не сдерживал. Обещал, что не сделает больно, а сам разодрал на части… я возненавидела его в этот момент еще сильнее, чем раньше. Это было больше, чем унижение – это был надлом. Я хрустнула изнутри, как ветка под сапогами. Вся моя вера в то, что мое тело и есть спасение, рухнула в одночасье.

Все оказалось бессмысленным. Все эти годы одиночества, личного заточения, боязни прикосновений. Только для того, чтобы мой враг смог так легко сломать то, чем я жила и во что верила. Нет больше этой веры.

И за это я презирала себя до тошноты, до такой степени, что мне хотелось умереть. Пока он лежал рядом, я смотрела в потолок и думала о том, что не выдержу этого. Рано или поздно просто сойду с ума. Как же я хочу домой. К реке. Хочу к своей няне. К берегу, где весной зацветут яблони. За что Бог наказывает меня? Я не нарушала его заповедей. А теперь я жена ублюдка и чудовища. Не свободная…Но я не чувствую себя женой. Я просто шлюха проклятого цыгана, который никогда не отпустит меня.

Когда он ушел, я еще долго неподвижно смотрела в никуда, а потом заставила себя встать и пойти в ванную. Вымылась тщательно, настолько тщательно, что от трения мылом болело все тело. Какая наивная вера в то, что водой с мылом можно смыть всю грязь. Только не ту, что скопилась внутри.

Мокрая и голая подошла к зеркалу, где во весь рост отразилось мое тело с красными сосками и засосами на шее, ключицах, ребрах. Повсюду его знаки, его отметины. Иногда мне казалось, что со мной в постели сам Дьявол. Глаза цыгана сверкали страстными и дикими вспышками, и запах его тела…насыщенный, звериный, он вбился в каждую пору на мне. Остался на волосах, под ногтями.

Если бы можно было кожу содрать до мяса, я бы так и сделала.

Отец больше никогда не примет меня обратно. После этого позора я уже не вернусь в свой дом. Обесчещенная. Это моя вина. От начала и до конца. Отец не станет слушать оправданий. Я сама выбрала эту участь, когда, нарушив запрет, поехала в Огнево.

Олег Лебединский предпочел бы смерть унижению. Мою гибель ему было бы перенести легче, чем позор нашей семьи.

Уже давно настал день, и внизу доносились привычные городские звуки. В дверь стучала Мира.

– Оля, тебя ждут. Тебе приказано спуститься вниз. Открой мне. Я помогу тебе одеться.

– Пусть убирается к черту, я никуда не поеду. Так и передай ему. Я не выйду отсюда.

Смотрела на себя в зеркало с ненавистью и каким-то оцепенением. Как во сне, заторможенно подошла к комоду, выдвинула ящик, достала белоснежную чистую сорочку, набросила на себя и медленно подошла к окну.

Распахнула настежь и дернула ажурную решетку.

«Я никогда не вернусь домой. Никогда…никогда не вернусь. Меня не примут. Отец проклянет меня, как и братья. Я всегда буду цыганской шлюхой. И ничто это теперь не изменит».

Я билась в решетку, сдирая кожу на руках до мяса, ломая ногти. Стук в дверь доносился сквозь шум в ушах. Я должна вырвать эти проклятые прутья и вдохнуть свежего воздуха. На меня давят стены и потолки. На меня давит неволя. И ведь я в какой-то момент сломаюсь, и тогда ненависть к самой себе задушит окончательно.

Решетка начала расшатываться под моими пальцами, и наконец-то поддалась. Распахнулась наружу. Я взобралась на подоконник. Вылезла на широкий бордюр.

Холодно. Мороз по разгоряченному телу и капли воды застывают на щеках, волосах, но ненависть гореть внутри не перестает. Смотрела вниз, туда, где грузили тела моих людей на машину. Кто бы мог поверить, что это происходит в наше время. Но Огнево теперь полностью принадлежит цыганам, они обосновались здесь, повсюду их охрана. Как государство в государстве. Целая деревня, которая теперь только их.

Я предала своих людей…Каждого, кто был мне верен, и каждого, кто умер за меня. Я проиграла проклятому ублюдку в маске. Никогда это все не закончится, и он меня не отпустит. Больной психопат, который ведет себя так, будто я принадлежу ему по какому-то, только одному черту известному, праву.

Высота манила и пугала одновременно. Я выпрямилась во весь рост, глядя вниз и чувствуя, как дрожат колени. Подняла голову, посмотрела вверх на небо. Впервые синее, а не серое, и тучами не затянуто. Солнце слепит глаза. Там Артем и мама ждут меня. И Хищник ждет…я знала, что он там. Сгорел тогда в лесу. Это я, как проклятье. Я – смерть. Надо было тогда в реку прыгнуть… и все бы закончилось. Все были бы счастливы.

«Лети, птичка, лети, маленькая,

Высоко лети, прямо к солнцу!

Лети, птичка, лети, аленькая,

Высоко лети, выпорхни из оконца.

К свободе лети, песню пой

О закате кровавом и о ночи,

О цветах, о грозе весной.

Громко пой, что есть мочи.

Солнце прячется за карниз,

Плачет небо дождем…

Не успела.

ЧирЕклы камнем падает вниз

ЧирЕклы к солнцу не долетела».

Давно её не пела. С тех пор, как ждать его у реки перестала, выглядывать из окна в сумеречный лес. Каждый день на закате.

А сейчас вспомнила…Непрошено и нежданно. Значит, так и не забыла. Говорят, если впустишь кого-то в сердце, он там навсегда остается.

Слова сами с губ срывались. Руки подняла, раскрыла. Свобода. Всего лишь недавно я была полностью свободной и даже в страшном сне не видела себя в неволе. Я не могу кому-то принадлежать. Я не могу сидеть в клетке.

Шаг к краю. Внизу земля шатается, кружится.

И в этот момент почувствовала, как меня сдернули с подоконника, сжали до хруста так сильно, что в глазах потемнело.

– Оля. Родная моя. Что же ты делаешь?! Холод какой. Ты с ума сошла?!

Голос Миры, как сквозь вату.

– Вон пошла! Вон! Я сказал!

От ненавистного голоса все похолодело внутри. Попыталась вырваться, но он сжимал меня, как в тисках, и я ударила его по стальной груди кулаками, пачкая кровью белую рубашку цыгана, не замечая, как она по запястьям течет. Ману сильно прижал меня к себе, перехватывая руки со скрюченными окровавленными пальцами, заводя мне за спину.

– Отпустииии, проклятый! Ненавижууу!

– Тшшш девочка. Тихо. Иди ко мне. Вот так.

Завернул в покрывало, подхватил на руки и вынес из спальни. Я брыкалась, пытаясь вырваться, но он держал так крепко, что я быстро выбилась из сил. Ногой распахнул дверь в свою комнату и, увидев, огромную расстеленную постель, я в ужасе закричала, срываясь на рыдания.

Поставил на пол, к себе лицом развернул, а я не вижу его от слез. Только маску проклятую. Чтоб он весь сгорел живьем! А я бы смотрела, как обугливается его кожа до мяса. До костей.

– Слабая девочка. Не сильная. Глупая. Очень глупая. Рано падать. Я не хочу. Жить будешь. Пока не решу иначе. Поняла?

А сам волосы мои гладит, скулы, черты лица пальцами повторяет.

– Чокнутая идиотка. – голос тихий, хриплый, без ярости. Опять как сам с собой говорит, – Ты чего добивалась?

– Сдохнуть хочу, чтоб ты больше никогда не прикоснулся. Сдохнуть, понимаешь? Ты когда-нибудь хотел сдохнуть, чтобы гордость твоя не сломалась?

– Хотел. Тысячи раз хотел. Только сила не в этом, девочка-смерть. Сила в том, чтобы гордость свою из пепла поднять, а сдохнуть каждый может. Это слишком легко. Жить сложнее.

– Зачем ты это делаешь со мной, Ману? – Вздрогнул. Я впервые назвала его по имени. – Отпусти меня. Убей. Ты же мести хочешь. Отомстил. Ты выиграл. Дай умереть. Позор скрыть. Я из-за тебя теперь никогда домой не вернусь. Зачем я тебе? Я от ненависти дышать не могу. Я же презираю тебя так сильно, что меня трясет от мысли о тебе.

Взгляд под маской непроницаемый, тяжелый. Только секунду назад огнем полыхал, а сейчас замерз за какие-то мгновения.

– Ты принадлежишь мне. Ты моя. И пока я не решу иначе, ты не умрешь, не поранишься, не покалечишься. Ты будешь рядом со мной. И мне все равно, что ты чувствуешь. Ты моя вещь, Оля. Теперь. Жена – это собственность цыгана. Дорогая, строптивая, но слишком нужная мне. Разве тебя волнует, что чувствуют твое колье или серьги? Так и мне наплевать на твои чувства.

– Не уследишь, – яростно прошипела, – утоплюсь. Со стены прыгну, лошади под копыта брошусь, только бы с тобой никогда больше…

Замахнулась, а он мне руки за спину заломил и к себе дернул, так близко, что я снова запах его почувствовала и дыхание на своем лице.

– Сама за собой следить будешь. Еще одна подобная выходка, и я убью твою Миру, убью тех, кто остался из твоих людей. Я буду убивать из-за тебя, Оля. Я буду убивать, а настоящей убийцей всегда будешь только ты. Возьмешь такой груз на свою совесть? М? Честная и добрая Оля Алмазова готова отвечать за смерти своих людей?

Я смотрела на него и ничего не понимала. Только ненависть полыхала все сильнее в груди, испепеляла, грызла душу, а он вдруг пятерней за лицо схватил и губами к моим губам прижался. Я мотнула головой, а он крепче сжал мои скулы и целует жадно, сильно. Укусила до крови. А когда оторвался, его кровь по подбородку потекла. Вытер тыльной стороной ладони, усмехаясь.

– Ты ненормальный. Одержимый дьяволом ублюдок.

– Не дьяволом, Оля…не дьяволом. Тобой. Ты еще не поняла? Ты мой персональный дьявол, и я не отступлюсь от тебя. Не имеет никакого значения, что ты этого не хочешь. Я хочу. Всегда хотел.

Всегда? Какое всегда, если я знаю-то его меньше месяца. Не видела никогда раньше. Он конченый, больной отморозок. Тяжело дыша, смотрю в его глаза, а по коже мурашки. Каждое его слово страшное, как приговор, как необратимость. Психопат, действительно никогда меня не отпустит. Его взгляд скользил по моему лицу, шее, груди, вспыхнул, задержавшись на сосках, и снова вернулся к лицу. Я тут же прикрылась руками, а он на мне покрывало поправил.

– Сейчас пойдешь в ванну, надерут полную – согреешься, и мы едем в город. Выберем для тебя новую теплую одежду… а еще золото, моя жена должна быть красивее других. И с этого дня ты спишь в моей комнате. Никаких служанок, горничных. Я сам твоя горничная и служанка.

– Боишься, что не уследят? Боишься, что сбегу от тебя или покончу с собой?

Он усмехнулся. Страшно усмехнулся, как оскалился.

– Нет. Не доверяю никому. Я уже давно разучился бояться. Страх не живет вместе со смертью…только с жизнью. Запомни это, девочка. Когда перестанешь бояться, значит нет больше жизни в тебе.

– Вода набрана, – тихо сказала цыганка, звеня монетками на шнурке и в ушах. Она тихо вышла из комнаты. А он потащил меня в ванную комнату.

– Давай. Залезай и грейся.

– При тебе?

Пожал плечами.

– А чего я там не видел сегодня ночью? Раздевайся! Или тебе помочь?

– Не подходи ко мне.

Взгляд под маской вспыхнул насмешкой, а чувственные губы снова изогнула ухмылка.

– Ты до сих пор считаешь, что эти твои слова меня удержат?

Отвернулась от него, сбрасывая покрывало на пол. Стянула сорочку через голову и шагнула в горячую воду. Только сейчас поняла, насколько замерзла. Все тело свело. Пока я молча сидела в ванной, он так же молча сидел напротив в кресле, раскинув длинные ноги в сапогах, и курил, пуская кольца дыма к мозаичному потолку. Ужасен и прекрасен одновременно. Я все чаще ловила себя на мысли, что он притягивает взгляд. Что-то есть в нем такое, необъяснимо притягательное. То ли волосы, то ли весь его облик в целом, и эта маска…Мне всегда хотелось её содрать, чтобы обнажить его тайны, так же, как он сдирал с меня одежду.

– Что за песню ты пела?

– Когда? – сморщилась, промывая порезы на пальцах.

– Там. На карнизе. Ты пела песню.

– Не твое дело, цыган.

– Ты одно слово на цыганском произносила…где ты его слышала?

– Не твое дело, – повторила и закрыла глаза, чтобы не смотреть на него…чтобы не видеть, как он смотрит на меня.

– Где ты слышала эту песню?

– Нигде не слышала.

– Значит, сама придумала, птичка?

– Не смей меня так называть! Никогда!

– Почему?! Мне нравится! Птиииичка, ЧирЕклы, – он отчетливо произнес каждую букву, а у меня в груди засаднило, – Тебе подходит. Маленькая красная птичка, поющая только на закате, возвещая о смерти солнца. Это он тебя так называл?

Я промолчала, чувствуя, как приятно растекается тепло по всему телу, а внутри все равно холодно. Все равно сердце клещами сжато и не отпускает. Не дает вырваться из них. Пусть просто замолчит и оставит меня в покое. Уйдет, наконец. Избавит от своего присутствия. От себя.

– Он был цыганом, Оля? Ты его любила, птичка?

– Он был человеком, а не животным, как ты.

Открыла глаза и вздрогнула, когда увидела Ману совсем рядом, он сидел у ванной на корточках и смотрел на меня. На губах опять усмешка…только в этот раз с оттенком горечи. Никогда его не пойму. Никогда не пойму, что он от меня хочет.

– Каждый человек может стать животным. Если его заставить им стать.