Глава 16

Огромная зала особняка была наполнена людьми, под окнами собралась толпа. Та самая, которая требовала меня уничтожить, теперь они швыряли в воздух красные ленты и подбирали деньги, которые им бросали из окон. Как говорит мой отец, толпу всегда можно купить. Не важно, что они думают, с какими принципами выросли и во что верят. Достаточно бросить стае одичавших псов куски мяса, пусть и гнилого, и они будут всегда встречать тебя, виляя хвостами в ожидании новой подачки, с учетом, что их не кормит кто-то другой.

Меня провели по атласной дорожке, расстеленной до самого алтаря, где священник должен обвенчать нас. Мой прозрачный шлейф несли следом за мной несколько цыганок, а я смотрела на всех через кружево красной вуали…ступая по дорожке и глядя только на священника, который стоял ко всем спиной и тихо молился. Проклятый предатель. Сукин сын, продавшийся цагану и продавший меня и отца. Краем глаза заметила Ману и стиснула челюсти. Он не изменил себе – как всегда, во всем черном. Похож на коршуна, на вестника смерти. Разодет шикарно, длинные волосы вьются по широким плечам все такими же косичками и варварскими жгутами. Животное. Вот кого он мне напоминал. Подлое и коварное, опасное животное, живущее не по людским законам. Взгляд под маской стал острее, вспыхнул и заскользил по моему лицу, волосам, телу. Доволен собой и своим выбором. Пошлый взгляд, сдирающий с меня одежду и касающийся холодной кожи грязными мыслями и фантазиями. Я даже не сомневалась, что наряд он выбирал сам.

Цыган приблизился и встал рядом. От него всегда исходил странный запах…именно ЕГО запах, и он всегда мне что-то напоминал, словно я чувствовала его когда-то раньше. Ману был мне ненавистен… а вот его запах мне нравился. Запах свежего леса, морозного воздуха и табака вперемешку с каким-то очень тонким ароматом. Едва уловимым.

Стальные зубцы расчески укололи мне ладонь, и я сжала их сильнее, стараясь унять дрожь.

– Тебе говорили, что ты охрененно красивая? Говорили, что при взгляде на тебя режет глаза?

– Что толку от слов? Если бы ты ослеп, я бы поверила.

Засмеялся так тихо, что услышать могла только я, а меня снова передернуло от его смеха. Как же жутко он смеется, и в то же время завораживающе. Потому что у него очень красивый голос.

– Считай, что я слепну, но зрение возвращается ко мне, когда глаза привыкают к твоей красоте.

– А жаль.

– Когда-нибудь я отрежу тебе язык. Немая жена – это, пожалуй, прекрасней, чем красивая жена. А красивая и немая – это предел мечтаний.

– Так что тебя останавливает? Не думаю, что ты привык себе в чем-то отказывать.

Слегка склонился вперед к моему уху под тонкой вуалью, касаясь губами через материю:

– Меня останавливают другие мечты…о том, что ты еще сможешь делать своим языком, Ооооля. Если бы не они, я бы отрезал его при первой нашей встрече.

Грязная мерзость. Он отвратителен…Но вкрадчивая хрипотца все же отдалась мурашками по коже, а перед глазами непрошено возникло лезвие ножа, скользящее по моему напряженному соску. Вместо отвращения внизу живота стало невыносимо горячо. За это я ненавидела его еще сильнее, чем это возможно вообще.

– Твои щеки вспыхнули… Что могла представить девственница…ты расскажешь мне об этом? О, да, я знаю. Что ты еще девственница, иначе этой свадьбы не было бы.

Не ответила, только почувствовала, как зубец гребня впился в кожу сильнее. Отец Михаил наконец обернулся к нам.

– Нам нужно остаться у алтаря одним.

Теперь уже усмехнулась я, зная о ритуале и ожидая именно этого. Когда все отступили назад, и мы остались с священником одни, он подошел ко мне и откинул вуаль с моего лица.

– Предатель, – прошипела я, едва слышно.

– Всего лишь хочу выжить и вам советую того же.

Он пафосно поднял глаза к потолку и, сложив руки на груди, начал говорить свою речь, оставляя паузы для моих «да». Орошал меня водой, окуная пальцы в золотой чан.

А я лишь ждала, когда он подойдет ко мне слишком близко, чтобы оросить мое лицо и провести по нему пальцами. Наконец-то он встал напротив меня, удерживая в одной руке чашу с святой водой.

Я смотрела в маленькие глазки священника, потом опустила взгляд к его толстой шее, прикрытой воротником расшитой сутаны, под подбородком, ближе к уху пульсировала вена. Он нервничал, а я сильнее сжала гребень. Так сильно, что он уже оцарапал кожу до крови.

По зале прошел легкий ропот от того, что невеста тянула с ответом. Подняв глаза, я посмотрела отцу Михаилу в лицо.

– Конечно, ваше Преосвященство….

Глазки священника блеснули триумфом, и он удовлетворенно кивнул мне, а я в этот момент прокричала:

– Конечно же, нет! Будь ты проклят!

И вонзила гребень в его дряблое горло с такой силой, что почувствовала, как зубья вошли в плоть, словно в масло, с характерным треском разрывая кожу.

Тишина воцарилась на секунду… а мне казалось, она растянулась на вечность, пока он оседал к моим ногам, открывая рот, как рыба, выброшенная на берег, харкая кровью и хватаясь за мое платье окровавленными пальцами.

Вокруг раздались вопли и крики…но я их почти не слышала, я с безумным триумфом смотрела на подыхающего у моих ног священника. Вот так, падаль! Вот она твоя участь! Вот чего ты заслужил, жирная свинья, и когда-нибудь и твой начальник отправится следом за тобой!

Когда на моем запястье сомкнулась чья-то рука, сжимая до хруста, я медленно повернула голову и встретилась с бешеным диким взглядом под кожаной маской, продолжая улыбаться и тяжело дышать, чувствуя, как адреналин воет внутри, словно снежная стихия за окнами Огнево.

– Вот тебе мой ответ – НИКОГДА!

А потом его губы растянула усмешка, похожая на оскал… меня шатает, а перед глазами плывут разноцветные круги. Почему он не вынет нож и не прирежет меня? Здесь, в угоду своему народу? Чего он медлит?

– Поздно! Твое да уже было произнесено, а Савелий продолжит обряд венчания так как был принят в сан!

Он поднял взгляд на орущих гостей. Кое-где опять слышались вопли «убить!».

– Церемония венчания будет окончена здесь и сейчас. Потом принесут подарки и угощения гостям!

Он больше не смотрел на меня. Повернулся к охране, которая выносила труп священника, а Савелий надевал сутану. И я, несмотря на клокочущую во мне ненависть, осознала всю мощь его власти над ними. Над этими жалкими людишками, сразу закрывшими свои рты, не смеющими ему возразить и поднять на него глаза. Восхищение и страх. Дикое восхищение и дикий страх. Вот что он внушал им…И мой поступок ничего не изменил…

– Всем оставаться в зале. После венчания по закону нашего табора ей поставят метку принадлежности мне! Для меня от твоего выбора ничего не изменилось. Для тебя перевернулась вселенная.

– Ты уже сжег ее дотла. Лучше сдохнуть под пытками, чем носить твое имя.

– Вначале будешь носить! А потом может быть сдохнешь. Сдохнешь. Когда я решу, что ты мне надоела.

– А, может быть, сдохнешь ты, когда мой отец придет сюда, чтобы…

Он не дал мне договорить… замахнулся, и от удара по лицу я пошатнулась, из разбитой губы закапала кровь, потекла по подбородку.

– Твои крики, Оооля, станут музыкой для этой залы, где их ждали намного сильнее, чем венчальные мелодии. Ты угодила моему народу больше, чем можешь себе представить.

– Но я не угодила ТЕБЕ! Я вижу ярость в твоих зрачках. Глухую ярость и ненависть. Это дорогого стоит! И нет! Я не закричу. Даже не надейся, проклятый цыган. Такого удовольствия я тебе не доставлю.

Ману склонился ко мне, приподнимая за волосы.

– Доставишь. Намного быстрее, чем думаешь. Ты доставишь мне столько удовольствия, сколько я захочу. И как я захочу! Заканчивай венчание, Савелий! Свидетели, займите свои места!

Коридоры казались бесконечными. Несколько пустующих комнат. Я не заводил себе постоянных любовниц. Мне хватало шлюх. Мне не была нужна долгоиграющая игрушка с определенными правами. Бесправные мне нравились куда больше. И хотя каждая из моих подстилок мечтала получить официальный статус, я не торопился кого-то приручать. Мне хватало моих псов и лошадей. Только с ней все было иначе.

Когда распахнул ногой дверь в ее спальню, старая цыганка зашипела и метнулась к стене, выронив склянки с вонючими бальзамами. Они покатились по полу, разрывая тишину и отдавая набатом у меня в висках. Терпение лопалось, как струны на гитаре, больно лопалось, с отдачей.

– Пошла вон.

Старая ведьма склонила голову и попятилась к двери, а я уже не смотрел на нее, я видел только девчонку, которая вскочила с постели и теперь стояла посредине комнаты в тонкой длинной ночной рубашке на голое тело, и запах этого тела остро пробивался сквозь ароматы мазей цыганки…запах тела, от которого в голове помутнело, а перед глазами пошли разноцветные круги, окрашивая добычу в самые яркие краски, усиливая восприятие и заставляя сдержаться от рыка, когда увидел, насколько просвечивает через материю её тело, стройные ноги и темные соски под белой тканью. Сама невинность во плоти. Когда я выйду, отсюда ты уже не будешь прежней, Ольга… и надеюсь, что и я тоже.

Дверь со скрипом затворилась, и мы остались одни. Она с ужасом смотрела на меня, понимая, что в этот раз я больше не скажу ей, чтоб не боялась или что ничего не случится. Случится. Она видит это в моих глазах, а я не намерен скрывать, что хочу ее.

– Убирайся, – прошипела девушка, а я сделал шаг к ней, глядя, как расширяются от страха бирюзовые глаза, как учащается дыхание и взрывается в воздухе адреналин.

– Ты теперь моя жена. На тебе клеймо нашего табора. Ты принадлежишь мне!

– Для меня это клеймо ничего не значит. Плевать я на него хотела, – вздернула подбородок, но ещё один шаг назад сделала. Лихорадочно оглядывается. Думает, как избежать того, что я намерен с ней сделать и понимает, что никак.

– Сними с себя эту тряпку. Я хочу видеть твое тело.

– Нет!

Сжала рубаху на груди двумя руками. Близка к истерике и отчаянию. Я мог бы разодрать на ней одежду и грязно оттрахать прямо на полу, ломая сопротивление, но я пока не хотел ее боли. Хотя, все может измениться в считанные секунды.

– Савелий!

Оглушительно громко, так что задрожали стекла. Услышал бы не только мой друг, но и охрана. Она вздрогнула, когда дверь приоткрылась.

– Отдай как ее там зовут – Мира? Отдай ее моим ротвейлерам. Живьем. Сейчас. Можете ее оттрахать перед этим. Так, чтоб мы все тут слышали, как она орет.

Глаза девушки расширились, и она стиснула челюсти.

– Да, сейчас найду ее.

– Не надо! – голос девушки дрогнул, а я усмехнулся уголком рта, зная, что Савелий ждет моих указаний. Моего окончательного слова.

– Выведи ее на улицу, раздень наголо и пусть ждет своей участи, пока я не отдам очередной приказ. Свободен.

Дверь снова закрылась, и на этот раз я повернул в замке ключ и сунул его в карман. Обернулся к жене и отчеканил каждый слог:

– Снимай! Я жду!

Она сдернула ночнушку через голову, тут же прикрыла грудь руками и скрестила ноги, тяжело дыша, смотрела на меня, сжимая шелковую материю дрожащими пальцами.

– Ублюдок, – прошипела очень тихо, но достаточно громко, чтобы я услышал.

– За каждое твое НЕТ ее будут бить камнямии. Как тебе такая цена? Одна жизнь измеряется в «нет» Ольги Алмазовой.

Я обошел вокруг нее, чувствуя, как раздирает пах от желания швырнуть ее на пол на четвереньки и войти тут же. Глубоко и мощно. Встал сзади, глядя на узкую спину, тонкую талию и крутые бедра.

Линия позвоночника такая трогательно нежная и ямочки ниже поясницы. Черт меня раздери, но даже они сводят с ума. Клеймо блестело от жира и кровоточило по краям. Где-то внутри сковырнуло как лезвием – ей больно. И тут же злорадный внутренний голос «и вполовину не так, как мне». А я хотел бы в полной мере, чтоб в легких хрипело от нехватки кислорода, когда душу раздирают на части.

Подошел к ней вплотную, проводя пальцами в миллиметре от кожи, и снова обошел её, встал напротив. Наклонился, втянул запах волос, чувствуя, как по телу девушки проходит дрожь отвращения. Провел по её груди пальцами в перчатке, дразня соски и глядя в ее глаза, горящие ненавистью, чувствуя, как возбужден до предела, до сумасшествия, готов опять кончить вхолостую, просто трогая ее грудь. Если возьму соски в рот, меня разорвет от наслаждения. Сука! Чертовая сука! Что ж она творит со мной?!

Сжал сильно грудь от ярости, и когда она охнула, в паху прострелило болью. Я буду брать ее долго. Мучительно долго для нас обоих. Пока мне не осточертеет.

Не шелохнулась, смотрит, как заворожённая, в глаза, и я понимаю, что это волк гипнотизирует ее, держит, заставляет оцепенеть.

Выдернул ремень из штанов и перекинул через балку под низким потолком, создавая петлю, захватил ее запястья, затягивая, заставляя выпрямиться и вытянуться вверх, стать почти на носочки. От ужаса она всхлипнула и зажмурилась, когда я наклонился над ней, дрожа от желания провести языком по ее губам.

– Ты даже не представляешь, КАК я хочу тебя, Оля, и что я с тобой сделаю сегодня.

– Зато я не хочу тебя и никогда не захочу, – огрызнулась она, и страх в ее зрачках снова сменила отчаянная ненависть.

– Ошибаешься…ты плохо знаешь свою плоть, Оля. Женское тело намного коварнее, чем ты думаешь. А если знать, КАК с ним обращаться оно может очень сильно удивить тебя. Но не меня…

– Никогда мое тело не пойдет против моего разума и души, а они желают тебе долгой и мучительной смерти, цыган.

– Муж. С этой минуты твой муж.

– Нет. Не муж, а грязный цыган.

Я накрыл ее рот ладонью, заставляя замолчать, а другой рукой провел по ее шее сдерживая стон изнеможения от прикосновений к ней даже в перчатках. Заскользил по груди вниз, обрисовывая ареолы сосков пальцами, дразня кончики, то сжимая, то слегка царапая, пока они не стали твердыми как камушки. Снова посмотрел ей в глаза – напряжена, дрожит и пытается дернуться каждый раз, когда я сжимаю сосок и покручиваю, перекатываю.

– Вот и первое предательство…им нравится то, что я с ними делаю. Они жаждут продолжения. Если бы я ласкал их языком, им бы понравилось еще больше. Облизывал их по кругу, прикусывая, трепеща на самых кончиках…Но это не самое главное предательство, девочка. Это его зарождение.

Легкий, едва уловимый запах возбуждения и такая же легкая волна триумфа внутри, у меня под кожей. Рябью зарождающейся животной похоти. Повел ладонью по ее животу, ниже, к паху с повязкой пропитанной мазью, и девушка сильно сжала ноги, до судороги, напрягаясь всем телом.

– Раздвинь ноги, Оля.

Мотнула головой, а я усмехнулся.

– Тшшш…будем считать, что я не слышал твоего «нет». Ты же не сказала его вслух. На улице маленькая Мира совершенно голая стоит в окружении голодных мужиков. Они не будут с ней так нежны, как я с тобой. Одно мое слово, и ее начнут рвать на части…

Слегка развела стройные ноги, а я коленом расставил их шире, продолжая смотреть ей в глаза.

– Когда ты последний раз кончала?

Пальцы гладили внутреннюю поверхность бедер, еще не касаясь плоти. Я ждал острого запаха ее возбуждения. Но в комнате воняло страхом и ненавистью, а возбуждение было слишком слабым по сравнению с ними.

Я облизал пальцы и накрыл ее лоно, прошелся средним между складками, продолжая смотреть ей в глаза, расширенные от ужаса.

– Ждешь боли? Её не будет сейчас. Можешь не ждать. Я пока не хочу давать тебе боль, Оля. – Она задыхалась под моей рукой, слишком тяжело дышать носом, когда ее всю трясет словно в лихорадке.

– Я уберу руку от твоего рта, если ты не станешь разговаривать…ты можешь стонать…но не разговаривать…ты можешь кричать, но не разговаривать. Главное не зли меня, поняла?

Медленно отнял руку и тут же пожалел об этом.

– Чтоб ты сдох, Ману! Мучительно корчился у меня на глазах и горел до костей!

Снова накрыл ее рот, теперь уже сильно, сжимая скулы до синяков.

– Тогда ты будешь молчать и дышать носом, Оля, пока я буду показывать тебе, насколько твое тело умеет подчиняться мне, и кто его настоящий хозяин.

Раздвинул складки ее плоти и неспешно нашел между ними тугой бугорок. Глаза девушки распахнулись ещё шире, а я медленно водил пальцем по кругу, потом снова облизал их, зарычав от ее вкуса, закатывая глаза от этого дикого всплеска восторга вкушать его губами, и вернул пальцы обратно, ускоряя движения, но в одном ритме без давления, только дразня все быстрее и быстрее.

– Какая горячая и безумно сладкая. Я хочу тебя, – бормоча в ее волосы, в исступлении и потере контроля, – Я так хочу тебя, девочка-смерть. И я тебя получу. Всегда помни об этом.

Я надавил чуть сильнее, меняя направление пальцев уже не по кругу, а вверх и вниз, сильно цепляя клитор. Её взгляд начал затуманиваться, и я чуть не заорал, когда в комнате насыщенно взорвался запах ее возбуждения, когда палец уже заскользил по ее влаге, а тело подо мной начало подрагивать в самой примитивной лихорадке желания.

– Чувствуешь, как оно предает тебя, Оля? Как ты пульсируешь под моими пальцами, как течешь на них. Что тебя заводит больше? То, что я говорю или то, как я тебя трогаю? 152e1bc

Она прикрыла отяжелевшие веки, но тут же их открыла, стараясь сосредоточиться на мне, вкладывая во взгляд всю свою ненависть и отчаянное упрямство.

– Ты не сможешь это контролировать, девочка. ЭТО контролирую я. Всегда только я.

Перестал двигать пальцами, и по ее телу прошла волна дрожи. Инстинктивное разочарование плоти, невольное движение навстречу моим ласкам, и я снова медленно обвел клитор. Очень медленно. Не задевая чувствительной вершинки.

Сладкий стон мычанием, напряженная, истекающая потом, дышит так шумно и часто. И я с ней уже не чертов цыган в маске, развращенный до мозга костей, я с ней Ману…который шептал ей на ушко, какая она вкусная, лаская ее кончиками пальцев…Вот так, как сейчас. Близка…как же она близка к оргазму, соски подрагивают в миллиметрах от моей груди, а по внутренней стороне бедер течет влага. Я двигаю пальцами слишком медленно, слишком нарочито «не там», чтобы она не могла кончить, и ее начинает трясти, глаза то вспыхивают яростью, то закатываются в лихорадке наслаждения и ожидания. Какая же она отзывчивая. Я уже успел забыть, насколько она чувствительная.

– Предательское… тело, Оля. Чувствуешь, как оно тебя предает? Как оно хочет того, что я могу ему дать.?

Снова остановился, и она медленно открыла глаза…пьяные, подернутые дымкой.

– Хочешь, чтобы я продолжил? Кивни, и я продолжу…дам тебе то, чего ты ждешь.

Мотнула отрицательно головой, а я сжал клитор двумя пальцами и убрал руку от ее рта как в раз в тот момент, когда она закричала, содрогаясь в конвульсиях и закатывая глаза, по её щекам потекли слезы. Я обхватил торчащий сосок губами, в бешеном желании усилить ее наслаждение, и яркой вспышкой понимание – Я МОГУ! Вот он этот момент, КОГДА Я ВСЕ МОГУ!