Глава 22

– Садись за стол, птичка. Поешь с нами, – кивнул на место рядом с собой.

– Я не голодна.

В глазах слезы блестят, и подбородок подрагивает. Как же мне хочется, чтобы она хотя бы раз сказала мне, что-то без ненависти и холода. Безо льда.

Схватив за руку, насильно усадил рядом.

– Не позволю. Я хочу, чтобы ты со мной ела. Эй ты, принеси моей жене столовые приборы и бокал вина.

Возле Оли поставили бокал и столовые приборы, но она продолжала смотреть впереди себя, даже не прикасаясь к еде. Я кивнул слуге и тот наполнил ее тарелку блюдами, которые выбрал я сам.

– А я думал ты женишься на Лиле Озерской. Разве ее отец не обещал тебе ее руку взамен на инвестиции?

– Я передумал.

– Ты выбрал себе другую славянку, да, баро? Говорят славянки не выдерживают нашего цыганского темперамента.

– Выдерживают. Славянки намного выносливей, чем кажется на первый взгляд.

Посмотрел на свою жену, а та опять сжала челюсти, проворачивая нож в тонких пальцах.

– Красный тебе к лицу, птичка. Определенно, природа не ошиблась, одарив тебя кровавыми волосами. Это твой цвет.

– Природа никогда не ошибается. Она одарила тебя жутким лицом и жутким нутром, цыган. Удивительная гармония и сочетание.

Я расхохотался. Она даже не представляет, насколько я жуткий. Ей это в голову не приходит. Она видит только то, что я позволяю ей видеть, удерживая зверя под контролем.

– Не природа, птичка. А человек. Человек уродует, если считает, что имеет на это право.

– Значит, кто-то был невероятно справедлив к тебе, – отчеканила она, и я почувствовал, как глаза застилает алой пеленой, а в венах взрывается ненависть…которая всего лишь минуту назад, казалось, склонила голову перед моими воспоминаниями. Ядовитым контрастом, с такой силой, что у меня скрутило все внутренности от едкого желания схватить ее за волосы, заставляя запрокинуть голову, открывая горло и полоснуть по нему тем самым ножом, который она сжимала в тонких пальцах.

– Так же, как и я справедлив к тебе, жена. Отправляйся в спальню и жди меня.

Она резко обернулась и выпалила мне в лицо:

– Никогда не буду тебя ждать, проклятый цыганский ублюдок! Ты никто, чтоб я тебя ждала!

Перехватил за запястье, дергая ее к себе, слыша, как потрескивает моя кожа, глядя в потемневшие зрачки и гримасу отчаянной решимости на лице. Как тогда, когда убиласвященника. Сумасшедшая вздорная сука.

– Будешь ждать. Голая. На моей постели. С раздвинутыми ногами. Давай. Пошла отсюда.

Кивнул своим, чтоб увели сучку, иначе я могу потерять контроль.

– Что такое? Никак не укротишь кобылку?

– Не лезь не в свое дело, Свелий.

Схватил бокал и осушил до дна.

– Не о тебе, а своем баро, скоро могут прийти…эти. И кто знает, что нас ждет.

– Твой баро живее всех живых. А ты не суй свой нос, куда тебя не просят. Заносишься, Савелий. То, что ты рядом, еще не значит, что завтра я не пристрелю тебя или не прирежу.

– Не значит. Для тебя уже многое ничего не значит.

Я резко вогнал нож рядом с его рукой, и он дернулся всем телом, глядя, как рукоять раскачивается из стороны в сторону, отражая в блестящем лезвии его испуганное лицо.

– Запомни, как только перестанет значить, это лезвие войдет в твое горло, как по маслу.

***

Встал с кресла и направился в комнату, ощущая, как зверь поднимается во весь рост. Я буквально чувствую ЕЕ запах. Выбил дверь ногой, и она со скрипом задрожала на петлях. Девчонка не обернулась. Стоит возле зеркала, полностью одетая. Смотрит на свое отражение.

В ушах нарастает гул от одного вида ее открытой спины и выпирающих лопаток. Такой контраст тонкого шелка шали и белоснежной кожи. Захлопнул за собой дверь, швырнул бокал с вином в огонь и сделал шаг к ней. Одно ее проклятое «нет», и я убью ее сегодня. Встал сзади, шумно вдыхая запах кожи и волос. Дурманит, пьянит сильнее вина и героина. Потянул шнуровку платья, распуская, стягивая с ее плеч, глядя на нее через зеркало и чувствуя, как простреливает в паху. Больно настолько, что хочется взвыть…но она молчит. Впервые молчит, и похоть начинает реветь взбесившимся зверем.

Потянул за конец шали, завороженно глядя, как алая материя скользит по нежной коже, слегка впиваясь и заставляя девушку распахнуть шире глаза. Смотрит на свое отражение. Не на меня.

– Сочетание красного и белого…крови и смерти.

Платье упало к ее ногам, а я медленно расшнуровал корсет, глядя на обнаженную грудь над ним. На ее тугие соски. Такие зовущие, острые. Отшвырнул корсет в сторону.

Потянул за шаль. Шелк легко соскользнул по ее плечу, задевая сосок. Бирюзовый взгляд потемнел, а я ощутил, как от напряжения начинаю дрожать. Натягивая материю двумя руками, чтобы скользить по ее телу, следя за мурашками на перламутровой коже.

– Чувствительная…отзывчивая и чувствительная, моя девочка. С утра до вечера думал о тебе, жена…

Шаль удавкой тянется по её горлу и между грудями, по животу, между ног и ягодиц по спине наверх, образуя петлю. Ее дыхание учащается, а я держу взгляд. Цепко, сильно, не давая ей уйти из-под контроля, вырваться, ускользнуть.

– Чувствуешь, как тяжело дышать? Когда я смотрю на тебя, мне хочется разодрать себе грудную клетку.

Дернуть шаль вверх, заставляя ее взвиться и запрокинуть голову. Кровавый шелк впивается между стройных ног, а я пожираю ее голодным взглядом и завидую проклятой материи, она может касаться ее в любое время и не дымиться, превращаясь в пепел.

– Нравится?

Не отвечает, только взгляд поплыл, стал рассеянным, пьяным, и я потянул за другой конец шали теперь уже вверх. Застонала, закатывая глаза, кусая пухлые губы, сейчас уже дрожит она, вместе со мной.

Подхватил ладонью под грудью, прижимая спиной к себе, впиваясь жадными губами в ее шею и проникая пальцами сзади, потирая материей горячую влажную плоть, продолжая смотреть на нее в зеркало. Ее молчание заводит, сводит с ума…Как согласие. Первое согласие за все эти адские недели рядом с ней. Я прижимаюсь к ней ноющим от возбуждения членом, чтобы чувствовала, как я хочу ее. Как я дико хочу ее всегда. Медленно вхожу двумя пальцами, выдыхая. Когда почувствовал влажность и горячую тесноту. Ее рот приоткрывается в немом крике…Неет…Не дам. Узнай, что такое боль, когда разрывает от неудовлетворенного желания. Выдернуть пальцы, усмехаясь в зеркало.

– Не так быстро, Ооооля….

Поставил ее ногу коленом на трельяж, заставляя девушку прогнуться. Покусывая ей затылок, снова потянуть за шаль, теперь назад, глядя, как она исчезает между нижними губами, как просвечивает под ней розовая, блестящая плоть. Кончиками пальцев другой руки пробежаться вдоль позвоночника, повторяя каждый изгиб, вниз к ямочкам на пояснице, вызывая очередную волну мурашек, цепляя их языком с ее затылка, сатанея от её запаха и ответной реакции на ласку. И снова потянуть за шаль под ее надсадный стон и дрожь по всему телу. Зашипеть, слегка проталкивая пальцы во влагалище вместе с шелком, но не проникая, а лаская у самого входа, дразня и прикусывая мочку ее уха, сжимая сосок второй рукой.

– Видишь, какая ты для меня, девочка-смерть? Посмотри на себя. Смотри.

– Я хочу смотреть на тебя.

Триумфально застонать ей в ухо, чувствуя, как раздуваются ноздри и нервы натянуты до разрыва.

– Повтори, – растирая клитор, через материю, – скажи это еще раз.

– Я хочу смотреть на тебя.

Резко развернул к себе, сажая на дубовый трильяж, склоняясь к ее рту чтобы жадно впиться в него, проталкивая язык, сплетая с ее языком, продолжая ласкать ее пальцами, чувствуя, как срывает контроль, как нарастает внутри торнадо, закручивается по спирали в адское стихийное бедствие. Твою ж чертовую блядскую мать… услышать от нее…хотя бы так.

– Еще…

И в этот момент мне в грудь упирается острие ножа. Под ребра. Слева. Чуть ниже сердца, которое разрывается от понимания, почему молчала и не сопротивлялась.

– Одно движение и… – дрожащим голосом, хрипло, а я все еще поглаживаю ее клитор.

За волосы потянул к себе, вдираясь в ее губы звериным поцелуем и проникая в нее пальцами на всю длину.

– И что? – рычанием в задыхающийся рот, позволяя лезвию слегка войти в плоть. Расстегивая дрожащими пальцами застежки штанов, приподнимая сучку за бедра и одним толчком заполняя собой.

– Твою мать! – выдыхая, гортанно выстанывая ей в губы.

Глаза девчонки широко распахиваются…первые судороги наслаждения сжимают мне член, и нож со звоном катится по полу. Сильнее к себе за ягодицы, рывком глубже в неё, зажимая зубами соски, всасывая, дразня. Под ее крики. Кончает так сильно, так мощно, а меня самого рвет на части от похоти и разочарования. Ядовитый коктейль, отдающий горечью. Подхватил ее ногу под колено, упираясь ладонями в трельяж, врываясь в нее все быстрее и быстрее, глядя в бирюзовые глаза, то открывающиеся, то закрывающиеся от удовольствия. Пьяные, влажные…

– Смотри на меня…ты хотела смотреть? Смотри!

Рычу ей в лицо, толкаясь все сильнее, чувствуя, как режет изнутри адским удовольствием, как туго она сжимает меня, как отзывается на каждый толчок.

Потянул за концы шали, все еще обвитой вокруг ее шеи. Толчок-натяжение. Толчок-натяжение.

– Любить саму смерть…это больно, – бирюзовые глаза распахиваются и закатываются, когда я ослабляю хватку и выхожу из нее почти полностью, чтобы ворваться снова, затягивая петлю сильнее, – это…адски…больно…Но если бы смерть, – войти так глубоко, что она изогнулась, хватая пересохшими губами воздух, а я вижу, как окрашивается моя рубашка в алый цвет, пачкая её тело кровью, – любила меня… я бы за нее …, – запрокинуть голову, чувствуя приближение оргазма, огненные искры вдоль позвоночника заставляют стонать в унисон ей, – сдооох…ЧирЕклы.

Ее крик с моим вместе, и я отпускаю концы шали, позволяя ей кричать и извиваться в моих руках. Пока изливаюсь в ее тело, прижимая к себе, впиваясь в красные волосы дрожащими пальцами.

Вышел из нее, продолжая смотреть в подернутые дымкой глаза. Застегнул штаны.

А потом наклонился, подцепил нож, прокручивая его между пальцев, глядя на собственную кровь, засохшую на лезвии, снова поднял на нее взгляд, чувствуя, как горечь отравляет все внутри еще сильнее. Сколько нам осталось? Сколько мы оба еще выдержим?

– Говоришь, он для тебя бессмертный? А ведь он все же умер, птица…ты его убила. Не боишься мертвецов, девочка-смерть? Не боишься, что он вернется с того света, чтобы покарать тебя?

В её глазах застыло непонимание и страх…где-то на глубине зрачков. И я не знаю, чего она испугалась больше: моей угрозы или того, что я ей только что сказал.

***

– Раны, нанесенные женщиной, никогда не затягиваются.

Я старался не вдыхать гнилостный запах, исходивший от Сары, пока она смазывала рану в моем боку какой-то еще более вонючей, чем она сама, дрянью.

– Затянутся. Ты же хороший лекарь, Сара. Иначе зачем ты мне нужна? Может, стоит освежевать тебя и отдать мясо моим волкам?

– Я не про тело, баро… я про сердце. Кровоточит, гниет оно. Твое сердце.

– Заткнись и мажь.

– Ты насилуешь ее душу, а она умертвляет твою плоть.

– Она меня хочет. Это не насилие. Не выдумывай, старая.

Ведьма положила еще один слой мази, и я поморщился от едкого запаха гнили.

– С таким же успехом она может хотеть даже меня.

Резко открыл глаза и посмотрел в морщинистое лицо уродливой цыганки. Она, как всегда, шевелила губами, даже когда не разговаривала.

– Что это значит?

– Ты насилуешь душу. И ее ненависть, и отчаяние растут с каждым твоим прикосновением. Насилуешь, как ее отец и его люди насиловали твоего брата и мать. Когда-нибудь она не выдержит и сойдет с ума.

– Лжешь, старая сука!

– Сара никогда не лжет. Ты лжешь сам себе. Эта женщина не для тебя. Она погубит всех вас. Всех до единого.

Я сделал шаг к ведьме, но она, закатив глаза, опять погружалась в себя, шевеля губами.