Глава 23

Я не знала, что со мной происходит. Меня трясло от странного предчувствия. От какого-то ощущения, что все, что я вижу и чувствую… оно ненастоящее. Какое-то поверхностное, как тонкая корка льда, под которой прячется нечто, способное утянуть меня в бездну. Это состояние усиливалось день ото дня. От секунды к секунде. Оно меня пугало. Заставляло дрожать от напряжения. Я менялась. Очень странно, какими-то хаотичными рывками. Меня пугали эти перемены. Это страшно – не понимать собственные эмоции. Смотреть в зеркало, видеть там себя прежнюю, знать, что ты и кто ты, и в тоже время осознавать, как становишься другим человеком, способным предавать собственные принципы и убеждения. Во мне проснулась женщина, и она начала мешать мне ненавидеть и презирать того, кто её разбудил.

Вчера, там, в переполненной зале, освещенной яркими люстрами, я смотрела на цыгана и чувствовала, как меня переполняет гнев…и нет, не такой, как всегда. Другой гнев. Особый. Он схож с разочарованием. Чисто женский гнев, который не был знаком мне раньше.

Я вдруг увидела его глазами тех самых танцовщиц, вьющихся у его ног, глазами женщин, которые стояли рядом со мной, перешептываясь и вздрагивая каждый раз, когда он смотрел наверх. Я слышала, о чем они говорят – мечтают попасть к нему в постель, мечтают, чтобы он снова их позвал к себе. Вначале я считала, что это корысть, что это жажда привилегий и власти, а потом поняла, что нет. Они фанатично им одержимы. Все в этой зале. Я достаточно пробыла рядом с отцом, чтобы знать, о чем шепчутся люди, чтобы знать, какие интриги плетутся за спиной, сколько яда выливается на успешную и богатую семью. Но здесь царила иная атмосфера – они его обожали. Боялись, суеверно тряслись от ужаса, и все же обожали. Как Бога. Цыгане молились на своего баро. У каждой медали есть две стороны, и иногда мы упорно видим только одну, потому что нам только её и показали. Я привыкла считать цыган примитивными плебеями, народом, который способен лишь на убийства, алчность и жажду наживы. Рабами от рождения. Я выросла с осознанием, что это правильно: забрать их земли, уничтожать их род, запрещать их язык и считать их своими врагами. Но самое удивительное, что именно здесь, среди непонятных и ненавистных мне людей я поняла истинное значение слова «патриотизм». Они любили свою землю, своего баро, свое поселение. Нет, это не отменяло того, что они мои враги, но это вызывало, по крайней мере, уважение. Вот в чем я менялась, и мне не нравились эти перемены, я винила в них только его.

– О, Боже! Он посмотрел на меня. Вы видели? Он на меня посмотрел. Он все время смотрит наверх. Девочкиии, возможно, сегодня ночью…

Очнулась от своих мыслей и невольно прислушалась к их беседе.

– Размечталась. Пока эта славянская сучка вертит им, как хочет, не видать нам баро, как своих ушей. Ведьма проклятая приворожила его. Опоила. Не вылезает из его спальни и постели.

Они меня не видели. Я стояла в тени, за стеной. Кто они? Любовницы? Сколько их вокруг него? Раньше я даже не задумывалась об этом… и осознание кольнуло тонкой острой иголкой. Я далеко не единственная, на кого распространяется внимание Ману Алмазова.

– Возвел ее в ранг жены? А что теперь с нами? Как же мы?

– А мы? Мы его шлюхи, только без почестей, как у этой дряни. Говорят весной сюда приедут еще люди и наши ряды пополнятся.

– И пусть, чтоб эта дрянь не задирала кверху свой нос, считая себя выше нас. Я надеялась, что он её вышвырнет после выходки во время венчания. Да, кем она себя возомнила?

– Она дочь Лебединского. Не забываем об этом. Она не такая, как мы.

– Насмешила. На ней такое же клеймо как и на любой цыганской женщине нашего табора. Она теперь никто для своих. Жена ненавистного цыгана. Оооо, я бы хотела оказаться на месте танцовщицы, вот так сидеть у него на коленях…Боже, какой же он страстный, властный. Его пальцы…они сводят с ума.

– Ману меняет любовниц так же часто, как и свою маску. Утром трахает одну, вечером другую. Жена скоро ему надоест, и он вспомнит о нас.

– Интересно, кто-то видел его без маски?

– Говорят, он недавно снял ее, и от ужаса даже псы попрятались.

– О, Боже! Он так уродлив?

– Обезображен. Люди Лебединского изрезали ему лицо, когда он был еще мальчишкой, и бросили умирать.

– Какая разница, какое у него лицо? Он всегда вызывает ужас и восхищение. Эта маска сводит с ума. Такое ощущение, что занимаешься любовью с самим чертом. Когда он смотрит на меня своими темными глазами, я чувствую, как тянет низ живота и хочется опуститься перед ним на колени, умолять, чтобы прикоснулся.

Я перевела взгляд на Ману, и почувствовала, как начинает жечь в груди от того, как его длинные пальцы сминают смуглую кожу танцовщицы…Видела ее закатывающиеся глаза и знала…отлично знала, что она испытывает. Особенно, если он что-то шепчет ей на ухо. Его голос…от него всегда появляются мурашки. Хриплый, низкий, вибрирующий. Он знает, что сказать, чтобы внутри все задрожало, чтобы пересохло в горле и сильно сжались колени. Порок во плоти. Грязный, порабощающий волю порок. От каждого слова возникает ощущение, что тебя уже имеют, уже поставили на четвереньки и врываются на дикой скорости в твое тело. Всплеск ненависти заставил задохнуться…Иной ненависти. Не такой, как раньше. Ненависти за то, что прикасается к другой женщине. За то, о чем говорят эти шлюхи за стеной, которые побывали в его постели и, возможно, не раз. И еще, за то, что от воспоминания, как он это делает со мной, пересохло в горле, и тело отозвалось томлением. За то, что хочу его.

– Савелий поднимается к нам.

– Ману выпил коньяк, хочет ночных развлечений. Девочки, может быть сегодня нам повезет. Я не видела красноволосую в зале.

Савелий тогда пришел за мной. Помню их лица, когда он отодвинул портьеру. Ненависть в чистом виде. Они готовы были выдрать мне волосы за то, что Ману позвал меня, и я чувствовала эту откровенную волну зависти. Женщины могут простить друг другу многое, но только не первенство в борьбе за внимание популярного самца.

А я не собиралась бежать по первому его зову. Сидеть там, внизу, пока он лапает эту… Я не такая, как они. Я не одна из его сучек, которые готовы перегрызть друг другу глотки за его благосклонность. Встретилась с пылающим взглядом под маской и поняла, что не будет по-моему. Никогда не позволит. В очередной раз будет прогибать под себя. Любыми методами. И, самое страшное, что я начинала прогибаться. Унижает и ласкает. Возносит в небо своим одержимым поклонением и тут же скидывает в грязь наглыми, унизительными намеками. Каждый в этой зале знает, что я с ним сплю. Что он имеет меня каждую ночь и остается со мной до утра. Проклятый ублюдок этим швыряется при любом удобном случае. И иногда мне кажется, что его завожу не я, а осознание того, что он это делает с дочерью самого Лебединского. Я сжимала нож, и мне казалось, я готова сломать и погнуть железо под похотливыми взглядами его придворных псов, рассматривающих меня, как экзотическое животное.

И я ждала его прихода впервые. Ждала, сжимая тот самый нож в жажде всадить ему в сердце, и пусть все закончится именно сегодня. Его смертью. А потом моей. Логично и закономерно. И…не смогла. Потому что он ко мне прикасался…потому что снова погрузил в порочное безумие своей жуткой власти над моим телом. Одним взглядом через зеркало, голосом…Ласками. Развращенными, грязными ласками, которыми он ставил пятна на моей душе. Вместе с красным шелком, скользящим по моей коже, на мне проявлялись эти знаки принадлежности ему. Адская фантазия, извращенная и такая же дикая, как он сам. Все, что цыган творил со мной, выходило за рамки моего понимания. Ману клеймил, подписывался, отчеканивал на мне свои права, а я стонала от удовольствия. Смотрела в завораживающие волчьи глаза и всхлипывала под его пальцами…потому что знала, что они могут делать с моей плотью. Потому что жаждала их вторжения. Его вторжения в меня. Рычания и ругательств, бешеных поцелуев-укусов. И я отвечала ему…впервые яростно отвечала на каждое прикосновение. Понимала умом – он безумец и психопат, он аморальный мерзавец, который погружает меня в свой ад, и не могла остановиться, не могла больше кричать «нет»…особенно когда увидела, как нож входит в его тело, а этот чокнутый, ненормальный ублюдок продолжает меня целовать и ласкать. Оказывается, чья-то одержимость тобой заражает так же, как и самая опасная болезнь. Она льстит самым темным уголкам твоей сущности, она заставляет верить в свою уникальность. И когда я видела это алчное безумство в глазах Алмазова, меня пронизывало острыми иголками удовольствия от понимания, насколько он меня желает.

Смотрела, как он застегивает штаны, тяжело дыша, подбирает нож с пола и чувствовала, как вдоль позвоночника опять ползет липкое ощущение страха. То самое предчувствие, что все не такое, каким кажется. То самое ощущение скользкого тонкого льда под ногами. Его взгляд…Многие говорили о том, что у него жуткие глаза зверя, а мне казалось, что они слишком откровенные, слишком яркие. Он умел разговаривать взглядом. Если хотел…И я видела там нечто такое, что заставило меня обхватить плечи руками и вздрогнуть.

– Говоришь, он для тебя бессмертный? А ведь он все же умер, птичка…ты его убила. Не боишься мертвецов, девочка-смерть? Не боишься, что он вернется с того света, чтобы покарать тебя?

Он ушел, а мне стало страшно…почему-то невыносимо страшно. Как будто каким-то дьявольским образом цыган знает, о чем говорит. Ощущение, что ОН МЕНЯ ЗНАЕТ… и знает лучше, чем я сама. И я слышу треск льда под ногами, понимая, что вот-вот провалюсь куда-то, откуда уже не будет выхода. Кто он такой? Кто прячется под маской? Сам дьявол? Возник ниоткуда, из преисподней для того чтобы сводить меня с ума. Издеваться, унижать, мучать. Я бросилась к ящикам его стола. Отодвигая каждый из них, перетряхивая содержимое, скользя пальцами по бумагам. Пусто. До отчаянья пусто. Он что-то скрывает. У него есть какая-то тайна, неизвестная никому, кроме него самого. Залезла под матрас, под подушки. У каждого есть нечто сокровенное, что он прячет от чужих глаз. У каждого есть материальное воспоминание из пошлого. Люди так устроены. Они любят возвращаться туда, где им было хорошо…или плохо. Если, конечно, он человек. Но ничего, кроме чистой бумаги и нескольких масок, я там не нашла.

Стащила с себя шаль, отшвырнула в сторону, оглядываясь по сторонам, скользя взглядом по стенам, портьерам, шторам. Ничего здесь нет. Слишком умный, чтобы оставить следы для меня или для кого-то еще. В ярости ударила кулаками по стене. Проклятая клетка, проклятый цыган! И под руками что-то щелкнуло. В ужасе дернулась назад, видя, как открывается углубление в стене.

Шкатулка. Маленькая. Настолько маленькая, что может поместиться на ладони. Я протянула за ней руку и услышала шаги в коридоре, захлопнула дверцу тайника, лихорадочно сдергивая покрывало с постели, закутываясь в него.

Дверь распахнулась, и я увидела несколько служанок во главе с Марой. Она следила за порядком в замке и нанимала прислугу.

– Ману передал вам, что рассмотрел вашу просьбу и распорядился, чтобы вы вернулись в вашу комнату. Теперь вы не будете спать в его комнате.

– Просьбу? Сейчас?

Бросила взгляд на стену и снова на служанок. Девушки собирали мои вещи и драгоценности, а одна уже застегивала на мне халат.

– Неуклюжая. Одевай жену баро, да пошустрее.

– Я сама оденусь, – завязала тесемки халата, поправила воротник, – новая комната говоришь?

– Да. Более того, для вас выделили просторную, великолепную спальню в другом конце этажа. Наш баро невероятно щедр к вам, Ольга.

Я её восторга не разделила. Сама не понимала, почему начинаю нервничать.

– Где Мира?

– Мы не знаем. Видели её перед ужином. Возможно, все еще прислуживает за столом. Идемте, наш баро велел, чтобы вас переселили, как можно быстрее. Он хочет вернуться отдохнуть.

Усмехнулась, поправляя волосы и глядя в зеркало на отметины на шее, оставленные им. От меня? Это такое неожиданное счастье или очередная игра в кошки-мышки? Или решил привести к себе другую, более сговорчивую и покладистую?

«Ману меняет любовниц так же часто, как и свою маску. Утром трахает одну, вечером другую. Его шлюха скоро ему надоест, и он вспомнит о нас».

Пусть вспоминает. Избавит меня от своего извечного внимания. Только внутри все сжалось в тугой узел. Неожиданно. Непривычно и очень сильно. Даже дышать стало больно. Я шла следом за Марой, и меня не отпускало ощущение, что я не хочу в другую комнату. Не хочу спать одна в холодной постели, не хочу думать о том, что он привел в свою спальню одну из тех…внизу. Что они оказались правы, и я ему надоела. И за эти мысли я ненавидела себя. Презирала с такой яростью, что, казалось, я готова снова ступить с подоконника в бездну, лишь бы не осознавать, что становлюсь зависима от цыгана настолько, что мне причиняет боль мысль о других женщинах в его объятиях.

Спальня и правда была очень красивой. Темно-бордовые обои на стенах, яркие картины… с красными птицами. Баро, видимо, решил, что мне понравится. Но мне какая разница? Очередная клетка. Камера-одиночка. Пусть хоть золотом ее раскрасит, мне наплевать. Ничего мне не нравится…Особенно сейчас, когда ноги скользят по тому самому льду, и я не могу найти опору, как слепой котенок скольжу по тонкой и шаткой поверхности, понимая, что утону.

Рано или поздно это чудовище меня утащит в свой ад, как и обещал.

Как скоро Ману отправит меня еще дальше от себя? И я так и не могла понять, почему меня это не радует. Почему от этой мысли сердце начинает колотиться в горле и пульсировать в висках. В какой момент я начала бояться его равнодушия? Или это то пресловутое чувство разочарования, когда понимаешь, что мужчина, который уверял тебя в своей одержимости, на самом деле обыкновенный лжец? Разве меня это способно ранить? Ненавижу ублюдка. Ненавижу за то, что опустил в эту грязь, за то, что заставил это почувствовать…за то, что вообще заставил чувствовать.

Я металась по комнате от стены к стене, обхватывая пылающие щеки ладонями, проклиная себя и его. Проклиная Огнево и свое решение приехать за телом Артема. Мне казалось, что меня специально заманили в ловушку. Специально привели к нему в лапы. Какой-то адский рок, какая-то злая насмешка над всем, во что я верила.

Я подошла к зеркалу и посмотрела себе в глаза.

– Влюбилась в цыгана, Оля?! Влюбилась в своего лютого врага? Кто ты теперь? Тварь и мразь, которая предала свою семью…предала всех, кто в тебя верил. Цыганская шлюха! Когда ты ему надоешь, тебя проклянет даже твоя собственная тень!

Артем…мой Артем… Не была дурой та принцесса. Она просто сошла с ума от отчаяния. Она поняла, какое ничтожество и, не выдержав позора, полетела, как птица в пропасть. А я слабая…такая слабая. Не могу, как она. Я позволила и ему, и себе. Позволила!

Смела все с комода и увидела, как по ковру покатилась шкатулка из красного золота, украшенная кружевной алой лентой. Она раскрылась, и ее содержимое сверкало в бликах камина и свеч. Серьги и колье с кровавыми камнями. Рубины и золото высшей пробы.

Я наклонилась и подняла украшения, рассматривая их в каком-то оцепенении и восторге. Золото отлито в форме слёз. Невероятная работа очень талантливого мастера. Захлопнула шкатулку. Поставила на комод, и, сбросив халат, легла в постель.

Не смогла уснуть. Вертелась с боку на бок, прислушивалась к голосам внизу, к шагам за дверью. Но ко мне никто не приходил. И на следующий день меня не трогали. Только приносили поесть, прибирались в комнате. Я поняла, что вчерашнее веселье продолжилось и сегодня с самого утра. Меня туда не позвали.

Непривычное одиночество поначалу обрадовало. И я все утро провела в постели. Ко мне никто не пришел до позднего вечера. Только Мара сообщила, что поездка откладывается из-за урагана, который разыгрался как минимум на несколько дней, но все мои вещи собраны в дорогу. Может он привел новую женщину? Одну из тех, из залы, из тех, которых я считала шлюхами. Только от одной мысли об этом меня начинало лихорадить, и я металась по спальне, как запертое в клетку животное. Какую же жалость теперь буду вызывать я… а еще и презрение. Никогда не ставь кого-то ниже себя – вы можете очень быстро поменяться местами. Тот, кто ничего не имеет, никогда не сможет потерять столько, сколько тот, кто имел всё.

Я же потеряла так много, что от отчаянной тоски мне хотелось выть и ломать ногти. И самое ужасное…мне казалось, что я могу потерять еще больше – саму себя. Себя в проклятых волчьих глазах цыгана.