Глава 24

Ближе к полуночи наконец-то появилась Мира и выдернула меня из тревожного, поверхностного сна, в который мне удалось погрузиться.

– Зашла проверить, все ли у вас в порядке.

– Где ты была весь день? Почему не приходила ко мне?

– Прислуживала за столом. Веселилась с другими людьми. Праздник длился почти до утра.

– Праздник? Еще какой-то праздник?

– Да. Сегодня мы отмечали первый день зимы. Позавчера было преддверие самого праздника. По старым поверьям нужно накрыть стол побогаче, устроить празднество на несколько дней, позвать музыкантов, танцоров, зарезать барана или свинью, есть много сладостей, пить вино, дарить подарки тем, кого любишь. Как проведешь первый день зимы – таким будет весь год. Цыгане суеверны.

– Понятно. Было весело?

Я чувствовала себя разбитой. Как будто не спала несколько суток, а не несколько часов. И я не могла понять, что со мной происходит, что именно меня настолько мучает. Мне казалось, что я, как натянутая тетива лука, вот-вот порвусь от напряжения.

– Последний раз я такое видела, когда была ребенком. Завтра веселье продолжится.

Я приподнялась на постели, глядя на раскрасневшуюся Миру. Давно ее такой не видела…Можно сказать, никогда. Казалось, она меняется также, как и я. Только из моих глаз исчез подобный блеск, а в её появился. Будь это в иной ситуации, я бы порадовалась за нее. Но сейчас я почти ее ненавидела.

– А он? Тоже веселился?

– Кто? Баро?

– Да, твой соплеменник в маске.

– А почему ему не веселиться, Оля? Это же его первый праздник дома. Он возобновил традиции нашего народа.

– Дома? Ты забываешь, Мира, что этот особняк, вся эта деревня принадлежала моему отцу. Что его жители подло взбунтовались и убили наших людей. А ваш Баро просто захватчик и…

– Этот особняк принадлежал цыганской семье Алмазовых. Этот особняк взяли ваши люди, убив его хозяев, надругавшись над ними и изрезав на куски. Ману Алмазов не захватчик – он освободитель.

Я вскочила с постели, тяжело дыша и глядя на нее яростным взглядом.

– Ты все больше и больше осваиваешься здесь. Ты наслаждаешься их обществом, ты…

– Я – цыганка. Я дома, моя дорогая госпожа, в своей стране и впервые могу говорить на своем языке без риска, что мне отрежут язык. И я сегодня нашла могилы моих родителей.

– Ты говорила на своем языке, Мира. Никто и никогда не обижал тебя.

– Потому что я принадлежала вам…но если бы моей хозяйкой была другая, какая участь бы меня ждала? Вы вообще нормально относитесь к тому, что в наше время у кого-то все еще есть рабы? Что людей можно считать низшим сортом?

Я, встала с кровати, натягивая на ходу халат и отстраняясь от ее помощи. Отошла к окну, прислонилась лбом к решеткам, тяжело вздыхая. Я все понимаю. Она права. Это ее дом. Ее лагерь…И именно наши убили ее семью и отдали Миру моему отцу. А для меня здесь все чужое и враждебное. Я тоже хочу домой. Я просто хочу открыть глаза и понять, что все это ужасный сон. Что я дома. И все это закончилось, так и не начавшись. Я хочу сбежать от себя и от позора, потому что рано или поздно я сдамся Ману, не физически, а морально, стану зависима от него, и тогда я никогда себе этого не прощу.

– Вас переселили в отдельную комнату. Вы не рады?

– Рада? Чему я вообще здесь могу радоваться? Это клетка. Позорная. Пожизненная тюрьма. И хозяин этой тюрьмы насилует мое тело и мою душу. Чему мне радоваться, Мира? Я умереть хочу с каждым днем все сильнее.

Она снова начала говорить со мной на «вы», словно показывая пропасть между нами.

– Он теперь не так скоро к вам придет, – тихо сказала она, и я резко обернулась.

– Что? Почему ты так решила?

– К нему приехала из табора Аза…говорят, у них был бурный роман в прошлом. Она сегодня осталась здесь. Возможно, Ману заведет себе любовницу и оставит вас. Возможно, наконец попросит откуп у вашего отца и разведется с вами. Я слышала, как они говорили об этом с Савелием.

– Она в его спальне?

– Не знаю. Я не видела. Я сразу пошла к вам. Но, скорее всего, в правом крыле дома с другими гостями. Аза дочь очень богатого предпринимателя и бизнесмена. Она была влюблена в нашего баро еще в юности, а потом вышла замуж за…

– Мне это не интересно. Биография его любовниц меня не волнует.

Не поняла, как дернула решетку. Прислонилась к ней пылающим лицом… внутри саднило, жгло, как раскаленным железом. Даже дышать стало больно. Сама не понимала, что со мной происходит. По телу проходили волны болезненного разочарования. Настолько сильного, что у меня слегка подогнулись колени.

– Вам плохо?

– Нет… мне хорошо. Я радуюсь, что он наконец-то оставит меня в покое. Ты можешь идти, Мира. Иди. Оставь меня одну. Я устала. Спать хочу.

Но она не ушла…я слышала, как стала у меня за спиной, а потом положила руки мне на плечи.

– Я не хотела вам говорить…я думала…думала, так будет лучше, если я промолчу.

Я медленно повернулась к ней и посмотрела в темные глаза.

– Что именно? Говори, Мира! Никогда и ничего не скрывай от меня!

– Сегодня привезли пленного. Отловили неподалёку в деревне.

– Нашего?

– Да. Он прятался, и кто-то выдал его цыганам.

О, Боже, неужели выжившие? Но кто? Те, кого бросили на дороге? Или, может, в лесу? А может разведка отца? Или гонец?

– Это Глеб. Он жив, Оля. Наш Глеб. Начальник вашей охраны. Мне удалось…удалось подойти близко, и он сказал мне, что у него для вас новость.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как быстро забилось сердце, и от радости задрожал подбородок.

– Глеб?

– Да. Да. Живой. Исхудал, изранен, но жив…Я не знаю, в каком он состоянии. Его пытали. Завтра снова будут допрашивать. Если узнают, кто он…Узнают, что он с нами…Если проговорится – его убьют.

– Он должен молчать. Обязан молчать. Куда его увели?

– Вниз. В подвал.

Я снова повернулась к окну. Внутри всколыхнулась надежда и сильное волнение. Какое-то неописуемое двоякое чувство, что моя жизнь снова перевернется. Глеб пришел не просто так. Он слишком умен, чтобы лезть в лапы к врагу просто так.

– Я должна его увидеть. Нужно облегчить его страдания. Нужно узнать, что именно он хочет мне передать и от кого. Это ты должна была мне сказать… именно это, а не рассказывать про дурацкие праздники и любовниц цыгана!

Вцепилась в ее плечи и тряхнула, вглядываясь в блестящие глаза, ощущая какой-то чудовищный прилив сил.

– Придумай что-нибудь. Ты же знаешь здесь каждую лазейку.

– Я боюсь, что нам не с кем говорить… Палачи Ману слишком искусны, чтобы выпустить из своих лап человека, а не кусок мяса.

Я смотрела на нее и вдруг поняла, что надо делать.

– Отведи меня к Саре. Она даст лекарство, которое облегчит боль Глеба. Она мне поможет. Она ненавидит баро и его людей так же сильно, как и мы…как и я. Я должна знать, как он попал сюда. Кто ему помог.

– Это опасно, Оля. Вас накажут. Вы не знаете Ману. Он страшен в гневе. Когда он злится, то превращается в монстра. Он вас не пощадит. И меня вместе с вами. Не нужно вам знать… вы же уже смирились и …Ману…он.

– Смирилась? Я похожа на смиренную?! Они мои враги. Все до единого и твой баро самый первый враг. Когда он сдохнет, я станцую победный танец на его костях! Веди меня к ней. Мы должны помочь Глебу.

– Я знала, что вы так поступите. Вы погубите нас обеих!

– Боишься? – я сжала челюсти.

– Я принадлежу вам. Я ваша целиком и полностью. И я пойду за вами даже в ад.

***

Комната ведьмы была если не адом, то весьма напоминала его. Сара, как старая паучиха, разукрасила её черными нитками, сухими травами, сетками, в которых трепыхались ночные мотыльки и летучие мыши. Кто только приносит ей всю эту дрянь. Меня передернуло от гадливости, когда я переступила порог ее обиталища.

– Красноволосая женщщщинааа-сссмееерть… – ведьма склонила голову. – Входи. Пусть цыганка ждет за дверью. Иначе я буду молчать.

Я бросила взгляд на Миру и кивнула ей на дверь, но та не спешила уходить. Я видела тревогу в ее глазах.

– Что она может мне сделать? Выйди, Мира. Оставь нас.

Когда за Мирой закрылась дверь, я снова посмотрела на ведьму и снова вздрогнула. Ничего более отталкивающего и уродливого я в своей жизни не видела. Старая цыганка внушала отвращение, граничащее с ужасом одним своим видом. Наверное, именно такой ужас ощущаешь, когда сталкиваешься с чем-то, что явно стоит на грани света и тьмы. Старуха мало чем напоминала человека. Она, скорее, была похожа на порождение ночных кошмаров.

– Подойдиии.

Я сделала шаг, преодолевая страх и отвращение.

– Ближеее.

Едва я подошла, она бросилась ко мне, принюхалась и в экстазе закатила глаза, а я в очередной раз вздрогнула.

– Запах чистоты…запах любви…

– Мне нужна твоя помощь.

Живые и подвижные, выпученные

глаза ведьмы медленно открылись, но она смотрела, словно, сквозь меня.

– Не тебееее….твоему в подвале. Позднооо. Не спасеешшь. Не жилец он. Завтра все они умрут. В доме смертью воняет. Я ее чую. А ты?

Приблизила свое лицо ко мне, а я отпрянула.

– Помоги мне, Сара. И, может быть, когда-нибудь я помогу тебе.

– Не поможеееешшшь. Ты – предательство. Видишь только то, что хочешь видеть. Слепая девка. Глупая, слепая… но так лучше для всех нас.

Она отвратительно склоняла голову то к одному плечу, то к другому, рассматривая что-то вне меня. Или внутри меня. У нее как будто не было зрачков и понять, куда она смотрит, невозможно.

– Дай мне зелье, Сара. Зелье, облегчающее боль, и проси, что хочешь взамен.

Она усмехнулась и завоняло гнилью, а я поморщилась, стараясь не дышать этим смрадом.

– Зелье…будет тебе зелье.

Исчезла, и я увидела ее скрюченный силуэт в глубине комнаты. Бормочет что-то, роется в ящиках, покрытых мешковиной с сухими травами. Она вернулась довольно скоро, но не торопилась мне отдать то, что нашла.

– Я дам тебе мазь и яд. Смажь ему раны и дай яду. Он подействует не мгновенно. Никто не заподозрит. И во время пыток твой человек умрет. Палач будет думать, что он не выдержал.

– Зачем мне яд, старая?! Я не хочу, чтоб он умирал. Я пришла к тебе, чтобы ты спасла его, а ты не можешь мне помочь!

Она расхохоталась мне в лицо надтреснутым мерзким хохотом.

– Он все равно умрет. Завтра. Думаешь, баро пощадит человека приближенного к твоему отцу? А у тебя есть выбор – дать ему легкую смерть или в адских мучениях. Цыган их превратит в фарш и будет наслаждаться их болью…и твоей. Не дашь ему зелье – сам сдохнет, а может и проболтается, зачем он здесь… – я в удивлении смотрела на ведьму. Сейчас она говорила так же, как и обычные люди. И ее речь не походила на речь безумной старухи. Сара благополучно притворялась блаженной. – А взамен я хочу твою кровь. Несколько капель смерти для Сары.

– Слишком много за яд. Я просила тебя дать мне жизнь, а ты…

– А я торгую легкой смертью. Так ты покупаешь? Если нет, то убирайся. Старой Саре больше нечего тебе дать.

Я закрыла глаза, ощущая, как надежда все же покидает меня…Медленно вытекает, как песок сквозь пальцы. Еще одна смерть. Протянула руку и с омерзением почувствовала ледяные пальцы старухи на своем запястье.

– У тебя должна быть светло-алая кровь. Яркая. Ароматная. Ты вкусная. Наркотик… ядовитая тварь, смертоносная. Но ведьма тебя не боится, ведь она тоже тварь.

Полоснула меня по руке чем-то острым, а я зажмурилась, ощущая, как она выдавливает мою кровь. Когда открыла глаза, цыганка смотрела на меня фосфорящимися глазами, полными жуткого голода и наслаждения. Она вытирала рот тыльной стороной ладони, а меня затошнило от понимания, что она ее выпила. Не выдавливала, а высасывала. Я отдернула руку, а Сара положила мне на ладонь два черных шарика и протянула прозрачную банку с темно-зеленым содержимым.

– Зачем два?

– Смерть в наше время такая же большая роскошь, как и жизнь. Подарок от старой Сары. Вдруг ты захочешь подарить ее не только своему человеку.

Я стиснула пальцами банку, глядя на ведьму.

– Ты видишь будущее, Сара?

– Уходи. Сара и так рискует. Возможно, её ждет за это страшное наказание.

Я спрятала ядовитые шарики в карман и развернулась, чтобы уйти, но вдруг услышала ее голос:

– Помни, что всегда есть вероятность, что ты совершаешь ошибку…и убиваешь будущее, ради неопределенного настоящего. Сара – честная ведьма. Сара обязана предупредить, когда отдает смерть.

Я распахнула дверь и вышла в коридор. Глотнула воздуха и только сейчас поняла, что почти не дышала от смрада в ее келье.

Мира взяла меня под руку и шепнула на ухо:

– Я достала ключ от подвала. Но нам нужно его вернуть как можно быстрее, пока пропажу не обнаружили.

– Когда достала?

– Еще на празднике.

Я усмехнулась сквозь слезы и сжала ей руку, глядя в преданные темные глаза.

– Тогда идем. Быстрее.

– Что она вам сказала? На вас лица нет.

– Сказала, что Глеб не выживет. Проклятый цыганский ублюдок не пощадит его. Нам остается только облегчить его страдания и успеть узнать, зачем он пришел в Огнево, рискуя жизнью.

***

Я спускалась по темной лестнице в подвал в сопровождении Миры, лихорадочно оглядываясь назад и дергаясь от малейшего шороха. Мне казалось, что кто-то может нас застать здесь, и тогда Ману не пощадит ни меня, ни Глеба, ни Миру. Не знаю, как ей удалось раздобыть ключи и у кого, но их следовало вернуть, иначе нам всем здесь не поздоровится.

Когда мы спустились вниз, я глухо застонала, увидев Глеба. Бросилась к клетке, впиваясь в нее пальцами, жадно осматривая израненное тело, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза. Терять каждого из них слишком больно. Настолько больно, что, кажется, я сама умираю. Это мои люди. Я должна была заботиться о них. Я же привела их на верную смерть. И Глеб…он умирал за меня второй раз.

– Глеб, ты слышишь меня. Это я. Ольга. Открой глаза. Посмотри на меня.

Он застонал, приоткрывая веки, поднимая на меня затуманенный взгляд. Пусть только очнется, придет в себя. Мира открыла клетку, и я бросилась к нему, падая на колени, трогая его лицо ладонями. Мужчина поднял на меня взгляд, и я услышала тихое, надтреснутое:

– …Вы живы. Я хотел успеть.

Вся его одежда пропиталась кровью. А на израненном лице не осталось живого места. Я обернулась к Мире.

– Помоги мне. Давай смажем его раны, и ему станет легче.

– Вас ждут…возле озера, – он закашлялся, и я снова впилась в него взглядом, стараясь расслышать, что он говорит. – Они ждут вас у озера. Ваш брат…он идет на Огнево. Три дня пути, и он будет здесь. Много людей. Цыганам не жить!

Сердце забилось где-то в висках, и по телу прошла дрожь.

– Макар? Он здесь?

– Через несколько дней он будет в деревне. Уходите. Бегите навстречу его отряду.

– Кто они? – я смотрела, как пальцы Миры быстро и умело смазывают раны Глеба, а меня уже лихорадило от вновь ожившей надежды.

– Они ждут вас. Главное, выйти за ворота и добраться до озера. …Мальчик. До восхода…у южной стены. Он поможет.

Глеб задыхался, и в уголке рта появилась тонкая струйка крови. Я перевела взгляд на Миру, и та смотрела на меня, дрожа всем телом.

– Меня хватятся.

– Если только не будут думать, что вы у баро.

– Я опоздал…попался. Если не успеете…будет поздно… Успеть до рассвета…надо.

Я гладила щеку Глеба и чувствовала, как сжимается сердце, как становится страшно от понимания, что и его я сейчас потеряю. Последнего преданного мне человека, который прошел адский путь, чтобы вытащить меня отсюда. Даже не вытащить, а дать мне ничтожный шанс на спасение. Я сунула в его руку один из маленьких шариков и зажала его пальцами в ладони.

– Это облегчит твои муки завтра. Ты ничего не почувствуешь…

Он прикрыл глаза, и на его губах появилась блаженная улыбка.

– Я мечтал умереть за вас, Ольга Олеговна. Умереть…чтоб вы знали, что я это сделал ради вас.

Я гладила его щеку и глотала слезы, чувствуя, как проходит дрожь по его телу. Он медленно положил шарик в рот и проглотил, глядя мне в глаза. Я всхлипнула и стиснула пальцами его рубашку.

– Я бы никогда не посмел…если бы знал, что выживу. Не посмел бы сказать вам, как я вас люблю, преклоняюсь перед вами…боготворю вас.

Накрыл мою руку своей и сильно прижал к груди.

– Прикоснитесь ко мне… Дайте мне сил уйти достойно.

Я провела пальцами по его щеке. Глеб прижался губами к моим пальцам, и я почувствовала, как по щекам покатились слезы.

– Если бы я могла что-то сделать для тебя. Если бы могла все повернуть назад… я бы не потеряла вас всех.

– Мы умирали за вас. Это был наш выбор и наша работа. Мы знали на что шли!

Я сплела свои пальцы с его пальцами.

– Они завидуют мне с того света. Они бы сдохли еще раз за возможность прикасаться к вам. Обещайте выжить и отомстить. Обещайте не сдаваться.

– Обещаю, – я прижала его руку к своей щеке, – обещаю отомстить за каждого из вас.

– Как трогательно! Я б расплакался, если бы умел. Никогда не давайте ложных обещаний.

От ужаса я вскрикнула и резко обернулась. Цыган стоял в нескольких шагах от нас, скрестив руки на груди. Позади него показался Савелий и еще три человека. Стены подвала завертелись на такой скорости, что меня затошнило. Как долго он здесь? Что успел услышать?40393c

Над маской на меня смотрели страшные глаза. В них не осталось ничего человеческого. Никогда не видела его таким…даже в тот день, когда убила священника, Ману не смотрел на меня с такой яростью, как сейчас.

– Она украла у меня ключи. Ведьма проклятая вилась возле меня весь вечер. Она меня соблазнила, чтобы их стащить. Мерзкая сука.

Один из цыган указал пальцем на Миру, и та побледнела, пятясь к стене. А я перевела взгляд на Глеба, который, закатив глаза, дергался в легком ознобе.

– Уведите их. Цыганке отрубить руки за воровство. Этого в пыточную. Он явно не всё нам рассказал. Мою жену запереть в комнате до моих дальнейших распоряжений. А ты…, ты теперь будешь сидеть на воротах.

– Мой баро…не прогоняйте. Сорок плетей. Сто плетей.

– Будешь держать свой член в штанах и учиться работать руками. Отличишься – верну обратно.

– Двестиии.

– Ты сдохнешь после пятидесяти. А мне нужны сильные люди. Докажи свою верность. Пошел вон!

Люди Ману подняли меня с пола, но я даже не сопротивлялась. Я задыхалась от понимания, что все напрасно. Глеб вынес столько страданий напрасно. Мне не удастся бежать. Не удастся выйти сегодня к стене. Я потеряю Миру… я не могу больше никого терять.

Когда они схватили её, до меня начал доходить смысл его слов, и я закричала. Бросилась к Алмазову, но меня схватили и удерживали на расстоянии, пока я вырывалась, глядя на этого монстра в маске, который стоял над нами, широко расставив ноги и сложив руки на груди. Он явно наслаждался своим превосходством.

– Не надо, Ману. Она не виновата. Это я попросила. Я заставила её. Пощади Миру. Она не в чем не виноватаааа.

Медленно повернулся ко мне.

– А ты молись своему богу? Молись, чтобы я не убил тебя сегодня ночью. Молись, чтобы не свернул тебе шею. Уведите! Всех! Сейчас!

Я дернулась в руках стражников.

– Пощади её, Ману! Умоляю! Она не виновата, что выполняет приказы своей госпожи. Она просто верна мне. Только в этом её вина. Разве справедливый баро накажет за верность?! Разве ты не требуешь верности от свои людей?

Сделал шаг ко мне и схватил меня за подбородок.

– Но ты-то прекрасно понимала, что ей за это будет, верно? Ты-то знала, на что она пойдет РАДИ ТЕБЯ! И все же заставила это сделать. Так кто из нас наказывает за верность?

Меня трясло от понимания, что он не купится на мои слова, не проникнется. Он понимает, зачем я все это говорю.

– Накажи меня. Зачем наказывать её. Я виновата.

– Это и есть наказание для тебя, девочка-смерть. Знать, что из-за тебя она будет орать от боли, что из-за тебя останется калекой и сдохнет в сточной канаве…если сама боль и потеря крови не убьют ее до этого.

Меня тошнило так сильно, что казалось, я сейчас упаду в обморок.

– Пощади её. Прошу тебя. Хотя бы один раз смилуйся над кем-то.

– Уведите её в комнату и глаз с нее не спускать.

Он смотрел на меня своими светлыми глазами, и я чувствовала в них тот самый приговор, неизбежность и необратимость. Сейчас убивает мою душу, а ночью будет насиловать мое тело. И он не сжалится ни над кем, потому что он чудовище. Он наслаждается тем, что мне больно. Наслаждается моим отчаянием.