Глава 2

В понедельник заведующая отделением Любовь Александровна Филимонова пришла на работу, как и обычно, на полчаса раньше. Волосы красиво уложены, лёгкий макияж подчёркивает выразительные глаза и изящного рисунка губы, медицинский халат сияет ослепительной белизной, подобно первому снегу. Но несмотря на ухоженный вид заведующей, медсестра Ирина вежливо поинтересовалась:

– Любовь Александровна, Вы себя хорошо чувствуете?

– Спасибо! Всё хорошо. А почему ты спросила?

– Вы сегодня, – Ирина запнулась: как сказать, что взгляд у начальства затравленный и лицо будто осунулось, – бледная. Бледнее, чем обычно.

– Спалось плохо, – снисходительно пояснила Любовь Александровна. Не рассказывать же, что не спала две ночи и сутки ничего не ела, только пила. Пить хотелось постоянно, и ещё хотелось, чтобы вернулся муж и сказал, что в субботу вечером сошёл с ума, такое вот у него временное умопомешательство случилось, но потом разум к нему вернулся, и они будут жить как ни в чём не бывало, да что там «как ни в чём не бывало», заживут лучше прежнего.

Накануне, в воскресное утром, Люба зашла на кухню, посмотрела на не убранную с вечера посуду и со всей силы шарахнула тарелку Михаила об пол, а потом била всё, что попадалось под руку. На кафельной плитке пола валялись осколки чашек, бокалов и японского сервиза тонкого фарфора – подарок друзей на серебряную свадьбу. Закончив с посудой, Люба вернулась в гостиную, и звон битого стекла сменился воем – Любовь Александровна, врач высшей квалификации, заведующая отделением, известная исключительным самообладанием, сидела на полу и по-бабьи в голос выла, причитая: «За что мне это? Господи, за что!». Так прошло воскресенье, а в понедельник утром Люба сказала себе: «Нельзя распускаться», приняла душ, заставила себя сварить кофе, с отвращением впихнула себе в рот печенье (слава Богу, на этот раз не вырвало) и стала собираться на работу.

«На миру и смерть красна», – говорила Любина бабушка, и действительно, на работе среди людей отчаяние отступило: надо было решать множество задач, давать срочные распоряжения, но бессонные ночи напомнили о себе достаточно быстро и, разговаривая с родственниками пациента, отказывающегося от госпитализации, Любовь Александровна почувствовала слабость, присела на пластиковый стул и потеряла сознание. Пришла в себя от резкого нашатырного запаха. Всё сотрудники собрались вокруг, наперебой предлагая померить давление и срочно отвезти домой.

Любовь Александровна поблагодарила, заперлась в кабинете, заварила крепкого чаю и подумала, что, если не выплеснуть переполняющее её отчаяние, она им захлебнётся. Поделиться можно было только с подругой Милкой, но Люба не успела набрать её номер, как на экране телефона высветилось смеющееся лицо Сашки. Но дочь, в отличие от фото, была совсем не весёлой.

– Мам, мне так плохо. Я с работы уехала, сейчас у вас буду. Домой не хочу, там Дениса вещи. Ты во сколько домой вернёшься?

– У меня ночное дежурство, – солгала Люба. Впервые она не обрадовалась приезду дочери: ей со своей бедой никак не справиться, а ещё и чьи-то измены обсуждать у неё сил не хватит, в результате успокаивать придётся её саму. И неожиданно для себя Люба повторила слова Михаила: – Люди сходятся и расходятся – это нормально. Нет у тебя никакой трагедии вселенского масштаба.

– Мам, ты же не дежуришь, – Сашка не обратила внимание на замечание матери.

– Долго объяснять, – Люба представила дом, из которого от неё ушёл муж, вспомнила, как металась накануне по комнатам, рыдая и проклиная всё и вся. – Мне сегодня на работе придётся остаться, домой не приеду.

– Всё равно я к вам. С папой телевизор посмотрю. Сегодня «Спартак» играет, – Сашка была отчаянной болельщицей: отец приучил её к этому «мужскому развлечению», всегда брал с собой на стадион, где девочка со всеми вместе радовалась победам любимой команды и сокрушались из-за пропущенных голов.

– Папы тоже дома не будет. Он в командировке, – вновь солгала Люба. Объяснять дочери, где и с кем отец, она была не готова.

– Понятно, – недовольно протянула Александра. – А я всё равно к вам. Ден за вещами собирался приехать. Не хочу с ним встречаться.

Поговорив с дочерью, Люба задумалась: а Михаил свои вещи планирует забирать? Он ведь даже толком не знает, где у него что лежит. Свою зубную щетку и бритву, положим, найдёт, а всё остальное: от носков до галстуков – было в введении жены.

В кабинет постучали, сначала осторожно, потом громко и настойчиво:

– Любовь Александровна, с Вами всё в порядке?

Люба встала, открыла дверь:

– У вас какое-то дело ко мне?

– Нет, просто узнать, как Вы, – сотрудницы с интересом разглядывали заведующую: полчаса назад без чувств лежала, еле губами шевелила, а вот опять голос звонкий, спину ровно держит: не человек – автомат, только глаза выдают – красные, заплаканные.

– Спасибо за заботу! Просто временное недомогание, соответствующее возрасту, – улыбнулась Любовь Александровна.

А потом, закрыв дверь в кабинет и оставшись одна, посмотрела в зеркало и, пробормотав: «Соответствующее возрасту, у которого впереди только ожидание внуков и климакса», набрала номер подруги:

– Мил, привет! Можем сегодня встретиться? Поговорить очень надо.

– Случилось чего?

– Случилось. От Меня Миша ушёл к молодой бабе.

– Да ты что! – выдохнула Людмила. – Хочешь я к тебе приеду?

– Лучше где-нибудь посидим, кофейку попьём.

– Нафиг в общепите слёзы лить. Давай ко мне. Я через полчаса дома буду.

С Милкой Люба дружила со школы, с того самого драмкружка. Вместе мечтали стать актрисами, и Мила ценой титанических усилий этой цели добилась. Правда, блеска славы Людмила Субботина не увидела, играла во втором составе, публика её не запоминала, поклонники с цветами к ногам не падали. И глядя на подругу, Люба порой думала: как хорошо, что пошла в медицинский.

В квартире у Милки царил беспорядок: одежда лежала на всех стульях и в кресле, стол завален какими-то бумагами, а посередине комнаты почему-то стояли цветочные горшки и мешок с землёй. Люба всегда поражалась, как подруга умела создать хаос даже из малого количества вещей.

– Хотела цветы пересаживать, да не успела, – пояснила Людмила, – на репетицию чуть не опоздала.

– Тебе помочь? – Люба кивнула на горшки.

– В другой раз поможешь. Пошли на кухню. Я сейчас быстренько картошку пожарю.

– Я есть не хочу. Не могу.

– Понятно. Я, когда с Сорокиным рассталась, неделю не ела. Хорошо, что на эпизод в «Васильковое поле» пригласили. Там застолье снимали. Так потихоньку есть начала. А к кому Мишка ушёл? Ты её знаешь?

– Не знаю. Молодая какая-то. Заявил, что у него с ней впереди целая жизнь, а со мной ему остается только ждать внуков и климакса.

– Внуки – дело хорошее, а климакс у него самого, видно, наступил. Седина в бороду – бес в ребро. Подожди, нагуляется и через месяц прибежит как миленький. Не он первый, не он последний.

– Не прибежит. Любовница его беременная.

– Твою ж мать! На шестом десятке презервативами пользоваться не выучился. Представляю Михайлу Викторовича с колясочкой. А что он с этой молодухой через десять лет делать будет? Или так далеко он не заглядывает.

– Мил, я тебе рассказываю, а сама не представляю, что это на самом деле со мной произошло. Кажется, что с кем-то другим. Такое только в мелодрамах бывает: живут себе супруги спокойно, и вдруг муж заявляет, что уходит к молодой, и жена на экране рыдает навзрыд.

– Заметь, что потом эта жена обязательно встречает благородного героя и обретает с ним подлинное счастье. И ты встретишь своё счастье, а Мишке нос утрёшь!

– Мила, так это кино, где жизнь в сорок лет только начинается. А в реальности всё иначе. Тем более, что мне не сорок, я уже в категории пятьдесят плюс.

– Если помнишь, я в той же категории и считаю, что если жизнь в сорок лет только начинается, то в пятьдесят продолжается. У нас ещё всё будет, а Филимонову ты про Джигарханяна и Виталину напомни или, вот, про Диброва последние светские сплетни расскажи. Тоже должно его впечатлить.

– Да ничего его не впечатлит. Сказал, что счастлив: его молодая женщина любит, и он себя с ней молодым чувствует.

– Во гад! А ты у него фирму ополовинь. Вот посмотрим, каким он тогда себя счастливым почувствует.

– Он сказал, что мне квартиру оставляет.

– Чего-чего? Квартиру? Строительный магнат оставил жене квартиру – благодетель! А коттедж, который вы скромно именуете дачей? А квартиру в Турции? А счета? А строительную компанию? Это себе, любимому?

– Ну, во-первых, он не магнат, – начала Люба, но её прервал телефонный звонок.

– Ма, вот тут папа интересуется, что это у тебя за дежурство нарисовалось, – голос у Сашки был весёлый, уже не рыдает по своему Денису.

– А отец разве дома? – удивилась Люба.

– Дома, ни в какую командировку он не поехал. Мы с ним болеем как положено – с пивом и кричалками. Пока ноль–ноль, но во втором тайме мы им забьем!

Поговорив с дочерью, Люба растерянно посмотрела на Людмилу:

– Засиделась я у тебя, надо домой собираться. Мои футбол смотрят.

– В смысле, твои?

– Миша вернулся.

– Беременность у его молодухи рассосалась?

– Вот, поеду узнать.

– Ты успокоительные хоть принимаешь? – Мила с жалостью посмотрела на подругу. – Давай тебе настоечки пиона накапаю.

– Милочка, кто из нас доктор?

– А кого из нас жизнь расставаться с мужиками научила? Крах любви – это неприятный эпизод, который надо пережить.

– Мил, я не с мужиком, а с мужем после двадцати восьми лет семейной жизни чуть не рассталась. Это не крах любви, а крах жизни.

В такси Люба представляла, как Михаил будет просить прощения. Разумеется, он вернулся, не решившись разрушить их семью. Сможет ли она его простить? Как им жить после случившегося?

У подъезда Люба остановилась. Вот её дом, горит свет в окнах её квартиры, там её семья – центр её вселенной. Раньше она своей семьёй гордилась, а теперь… Понятно, что Мише было нелегко, когда эта беременная тянула его из семьи, от стыда и отчаяния родились у него жестокие слова – на себя злился, а на неё злобу вылил. Глядя на свет в своём окне, Люба решила: что бы ни случилось, она это преодолеет, забудет, научится жить заново, и у неё снова будет хорошая семья, по-другому быть не может.