Глава 33

Наступила неделя, о которой Люба старалась думать без волнения – в среду должен состоятся суд, который окончательно поставит точку в её супружеской жизни. Михаил больше не делал попыток поговорить с женой о разделе имущества, дома не появлялся, но Любе было безразлично, где он и с кем. Решение разводиться и делить имущество было окончательным, с адвокатом подробно обсуждённым, но предстоящее действие пугало. Сурнитский предупреждал, что судебный процесс затянется: раздел имущества, учитывая работу адвокатов стороны ответчика, быстро не произойдёт. Однако Любе казалось, что именно с этой недели её жизнь пойдёт по новым рельсам.

Но Любовь Александровна «держала лицо», и её переживания были не видны сотрудникам больницы.

– Прекрасно выглядишь. Тебе этот цвет очень идёт, – заведующая неврологическим отделением встретила Любу у проходной. – И вообще, ты повеселела, а то ходила последнее время замороченная.

– Немножко отдохнула от бумаг, а то ведь всю душу вытрясли с этой проверкой, – вздохнула Люба.

– Да, подгадила тебе твоя подчинённая, – ухмыльнулась Мария Вениаминовна. – Кстати, знаю, насколько тебе это неприятно слышать, но скажу: я её вчера встретила в торговом центре. Хорошо выглядит. Одета дорого.

– Мне всё равно, – пожала плечами Люба.

– И правильно. Нечего негатив копить. А вот я ей высказала, что про неё думаю.

– Не стоило силы тратить, – Любе хотелось прекратить эти разговор: любая информация о Махотиной была неприятна, но Мария Вениаминовна явно хотела продолжать рассказ.

– Я у этой дряни спросила, как она посмела тебя оклеветать. А эта мерзавка, представляешь, что мне сказала?

– Мне всё равно.

– А вот мне не всё равно! Нельзя позволять такие вещи делать. Я ей сказала, что ты редкой порядочности человек, а она сволочь, каких мало. А эта стерва ещё тявкать начала. «Любовь Александровна, – говорит эта дрянь про тебя, – сама непорядочная: сейчас с мужем разводиться и его до нитки обирает». Начала нести, что твой муж работал, как каторжный, а ты его обираешь. Я ей по губам хотела надавать, еле сдержалась, но матом ей объяснила, кто она есть. У меня такой выдержки, как у тебя, нету.

Люба молча слушала.

– Я тебе рассказала, чтобы ты знала, как эта дрянь про тебя сплетни распускает. Если услышишь, что про тебя говорят, знай, откуда ветер дует.

– Хорошо. Буду знать, – Люба вежливо кивнула.

Разговор о Махотиной прекратился, но уже в лифте, поднимаясь к себе в отделение, Мария Вениаминовна вдруг спросила:

– А ты, правда, ты с мужем разводишься?

– Правда, – кивнула Люба.

– Не делай глупости. У детей своя жизнь, а ты одна останешься. Поверь мне, старухе, одной тяжело.

– Ну, какая же Вы старуха!

– Да уж постарше тебя, – лифт остановилась, и Мария Вениаминовна вышла.

Любовь Александровна умела не выказывать эмоций – она спокойно шла по отделению, улыбаясь здоровалась, давала указания сотрудникам, но в душе у неё всё клокотало. Мария Вениаминовна не Костюк, уже к концу дня вся больница будет знать, что Филимонова разводится с мужем, да ещё и хочет отхапать всё имущество. Конечно, в этой сплетне Махотина будет охарактеризована самыми оскорбительными словами, но всё равно станут трепать имя Любови Александровны, фантазировать о баснословных суммах, которыми она хочет поживиться. Понятно, что на чужой роток не набросишь платок, но Люба терпеть не могла досужих пересудов, а теперь сама станет объектом сплетен.

Почему-то именно сейчас Люба вспомнила о Мироне: что бы он ответил на эти сплетни? И вообще, куда он исчез? Что с ним случилось? Хотя почему с ним должно было что-то случиться – просто проводит вечера с беременной женой, а не в телефонных беседах с посторонней женщиной.

– Любовь Александровна, к нам из реанимации тяжелого больного вчера перевели, – Катя Мирошко протянула Любе распечатанный листок. – Я курс иммунных стимуляторов назначила, посмотрите, пожалуйста.

Люба пробежала глазами назначение: сверху надпись «Ракитников М.А., 53 года»

– У него выраженная одышка, боль в боку, усиливающаяся при вдохе, – комментировала свои записи Катя.

– Екатерина Васильевна, идёмте, посмотрим больного, и потом сразу ступайте домой, отоспитесь после дежурства.

Катя закивала, преданно глядя в глаза заведующей, и Люба подумала, как это девушка не похожа на яркую красавицу Сашку. Неужели Денис от Александры к этой скромной незабудке уходил? Или устал от Сашкиной самоуверенности, или это случайное совпадение: может, живут в Москве две Кати Мирошко, обе молодые медики, обе одинокие девушки.

В утреннем полумраке Любовь Александровна не сразу рассмотрела лицо больного. Впрочем, что там рассматривать? Известно, какое может быть лицо у переведённого из реанимации в терапию – измождённое.

– Доброе утро! – зайдя в палату, поздоровалась Мирошко с проснувшимися больными и обратилась к тяжёлому пациенту: – Мирон Андреевич! Как себя сегодня чувствуете?

Люба опешила: этот худой востроносый мужчина Мирон? Ну, двух Катей Мирошко она ещё могла представить, но двоих пятидесятитрехлетних Миронов Андреевичей вообразить сложно.

Мирон пребывал в полудрёме, но посмотрел на Катю осмысленно и даже попытался улыбнуться. В палату заглянула старшая медсестра, позвала Любовь Александровну. Люба вышла, пришлось срочно решать вопрос с выпиской, потом с лекарствами…

Любовь Александровна вернулась в свой кабинет. Мысли о предстоящем суде, о Махотиной отступили. Теперь Люба думала о том, что её вечерний собеседник нашёлся. Состояние его можно назвать удовлетворительным, угроза миновала, разумеется, пневмония – болезнь коварная, но и не таких пациентов на ноги ставили. Главное, что переживания Любы были напрасны: Мирон не попал в аварию или по какой-то иной причине не прервал их отношений (хотя, какие это отношения – просто говорили по телефону).

В кабинет заглянул Костюк:

– Привет! Как считаешь, если я позвоню твоей подруге, это будет нормально?

– Абсолютно нормально.

– Только вот незадача: у меня телефона твоей подруги нет.

– Валера, я готова помочь твоему горю, – Любе стало смешно, что Костюк, будто подросток, стесняясь, спрашивает Милин номер.

– Ну, позвоню я, а что я предложу? Вы в Дом художника на выставки ходите, премьеры посещаете, а я куда позову?

– Валера, ты можешь пригласить Людмилу к себе в отделение и сделать рентгеновский снимок.

– Что-то ты подозрительно радостная сегодня, – отреагировал на шутку Костюк.

Люба беспечно пожала плечами: действительно, чему она радуется? Впереди маячит пугающий суд, и неприятный разговор с Марией Вениаминовной о Махотиной свеж в памяти. Но мысли Любы были заняты другим: нашелся Мирон, и перед ней ясная задача – поставить его на ноги.

– В субботу строгая такая была, – продолжал Костюк.

Люба действительно на Дне рождения Валерия не искрилась весельем. Она гнала мысли о предстоящем суде, о встречах дочери с Денисом, но, не участвуя в общем веселье, с удовольствием наблюдая за подругой. Мила легко захватила внимание, и если в начале вечера на лице Костюка читалось: «На фига ты её привела», то уже через полчаса он смотрел на Любу с благодарностью: «Спасибо, что пришла с подругой». Поэтому вопрос о телефоне Милы Любу не удивил.

– А я тебе давно говорила, чтобы ты к моей подруге повнимательнее присмотрелся.

– Дураком был, признаю. Ну, давай, диктуй телефон, – Костюк приготовился записывать номер. – Так, куда мы лучше актрису позвать?

– Валер, я тебе номер уже сбросила. Взрослые люди – разберётесь. У меня работы полно, – Люба встала, чтобы ещё раз внимательно осмотреть больного Ракитникова.

В конце коридора маячила Катя Мирошко.

– Екатерина Васильевна, что Вы домой не уходите?

– За мной сейчас мой парень заедет, – Катя не могла скрыть радость.

– У Вас появился новый поклонник? – вежливо улыбнулась Люба.

– Нет, мы помирились с моим женихом.

– Поздравляю! Но, кажется, Вы говорили, что он ушёл от Вас к другой. Или я что-то путаю?

– Он вернулся, потому что понял, что только со мной может быть счастлив, – Катя сияла торжеством.

– А Вы не допускаете, что он может опять Вас оставить?

– Нет, больше не оставит. Я даже рада, что у нас этот разрыв был. Мы ещё сильнее стали друг друга ценить. Он со своей бывшей два года жил, терпел её капризы. Они расстались, а тут пообщался с ней и понял, что ему именно я нужна.

– Так можно регулярно убеждаться, что твой выбор правильный. Это всегда будет: за соседним столиком девушки лучше – пойду к ним. Нет, за моим столиком были лучше, пойду вернусь…

Катя с обидой посмотрела на Любовь Александровну, и та осеклась:

– Извините, что я Вам это говорю, но если Ваш Денис открыто Вам изменил, потом преспокойно вернулся, и Вы почти благодарны, что ему за это, то не стоит, наверное, не ожидать подобных поступков в будущем и безоглядно ему доверять.

– А откуда Вы знаете, что он Денис?

– Мне показалось, что Вы его так называли.

– Я его только Деня называю, и вслух, и мысленно. Вам кто-то про него рассказал?

– Да, моя дочь Александра, чьи капризы он два года терпел.

Катя ничего не сказала, но в её взгляде ясно читалось: «Вот почему Вы плохо отзываетесь о Денечке. Он меня Вашей дочери предпочёл».

– Да, так бывает. Мир тесен, – Люба вежливо улыбнулась. – Но я Вам говорила не про Дениса, а про то, что, кто раз Вас обидел, обидит снова. Впрочем, я Вам выказала своё субъективное мнение.

У Кати зазвонил телефон, девушка испуганно посмотрела на Любовь Александровну, и заведующая, кивнув, пошла дальше по коридору. До неё доносилось радостное «Сейчас выхожу. Минутку подожди». Люба думала о совпадениях: молодой врач Махотина спала с её мужем; на её место пришла Катя Мирошко, которая спит с бывшим женихом Александры. Точно подметила Мила: «Будто мы не в Москве живём, а в деревне Луконино, где все друг другу кем-то приходятся». Будто весь мир сосредоточился в её отделении. Вот и Мирон именно сюда попал… С этой мыслью Люба зашла в палату тяжело больного Ракитникова.