Глава 35

– Люба, ты совсем дура? – негодовала Мила.

– Он и так подавлен. Развод – это большой стресс, а с его диагнозом стресс – смертельный приговор. Убийцей быть не хочу. Я себе этого потом не прощу. Нельзя жить в обидах, надо быть мудрее.

– Для меня слова «надо быть мудрее» значат, что предлагают съесть говна ради чужого комфорта. Что не разводишься – это правильно: овдовеешь законной женой, и всё тебе отойдёт. Неизвестно, какой бабе Мишка завещание напишет, а так, ты законная вдова, наследница первой руки. Но имущество можно и без развода делить: часть уже сейчас твоя будет.

– Мила, ты себя слышишь!

– Прекрасно слышу. Завтра ты заявление заберешь, запрет с его счетов снимут, и пока ты сопереживаешь, Михаил Викторович всё выведет на сторонние счета.

– Откуда в тебе столько цинизма! Человек с жизнью прощается, а ты ему финансовые махинации приписываешь.

– Ничего я не приписываю. Ты своего мужа не хуже меня знаешь. Шикануть любит, но в делах у него всё до копейки учтено. Он за рубль в церкви пёрнет. Я понимаю, что ты где-то что-то обещала Гиппократу, но голову терять не нужно. Там более, что диагноз у него, ты сама сказала, пока не подтверждён.

– Ладно, Мил, я всё поняла. До свидания! – Люба убрала мобильный в сумку.

На душе стало совсем муторно. Любовь Александровна уже подняла все свои медицинские связи, чтобы проконсультироваться с хорошими специалистами, показать результаты обследований Михаила. Однако Мила высказала именно то, что Люба усиленно гнала от себя, – обида на мужа не ушла, и при этом не давала покоя мысль, что именно её, брошенной жены, проклятия привели к Михаилу смертельную болезнь.

Дел в тот день навалилось столько, что пришлось надолго задержаться, разбираясь с журналами учёта. Наконец с разбором документации было покончено, но перед уходом Люба ещё раз прошла по отделению. В коридоре было тихо, посетители ушли, больные ужинали в столовой. Дверь в пятую палату была распахнута, и Люба, сама не понимая, в чём необходимость, зашла к больному Ракитникову, одиноко лежащему в полутёмной палате.

– Как себя чувствуете? – Любовь Александровна остановилась напротив кровати Мирона.

– Получше, – голос с легкой хрипотцой был тихий и такой знакомый. – А мы опять на «Вы»?

– Я думала, что ты меня не узнаешь. Я вот тебя не узнала, пока карту не прочла. Один раз только виделись, причем, в травмпункте.

– А я по голосу тебя сразу узнал.

Соседи Мирона по палате вернулись с ужина, и Любовь Александровна, пожелав всем скорейшего выздоровления, поспешила домой.

Михаил сидел в гостиной с видом обречённого на казнь.

– Ты чего так долго? Я уже заждался, – он поднял на Любу печальные глаза.

– Подожди роль умирающего на себя примерять. Завтра на консультацию в институт радиологии поедем. Сегодня онкология не приговор. Биопсию сделали?

– Да. Результаты только послезавтра.

Сели ужинать.

– А ты знаешь, что скоро дедом станешь?

Люба ожидала, что Михаил обрадуется, но он только пожал плечами:

– Куда торопятся? Пожили бы для себя.

– Без ребёнка и дом сирота, как моя бабушка говорила. Миш, мы ведь тоже не тянули с Сашкиным рождением. Непросто нам было, но разве мы плохо жили?

– Тогда было другое время. Кроме презервативов у нас ничего в активе не имелось. Вот и рожали, не задумываясь, и мы, и другие. А сейчас, я не специалист, и то знаю, сколько инструментов планирования рождаемости теперь существует.

– Что же твоя Рита этими современными инструментами не воспользовалась, а понесла при первой возможности? – не сдержалась Люба. И сразу стало противно: может, пусть это она своими проклятиями накликала болезнь, но не просто так кляла она своего мужа.

– Любаш, прекращай. Ну, я идиот и подлец, что с Ритой связался, так за то уже и наказан.

– Ладно, – Люба встала из-за стола. – Я спать. У меня завтра ранний подъем. Ты планируй, что в три нам надо в институте радиологии на Калужской быть.

– Не уходи. Когда ты рядом, я спокоен. Пока мы вместе, всё будет хорошо.

Люба хотела поправить Михаила, что они теперь всегда рядом, но не вместе. Однако не стала повторять многократно сказанного, пожелала спокойной ночи и ушла к себе.

Утром следующего дня после утренней планёрки к Любе подошла Катя Мирошко. Любовь Александровна заметила, что после их откровенного разговора Катя её избегает, заметив в вестибюле, сразу сворачивает в сторону.

– У нас в пятой палате больной Ракитников с двусторонней пневмонией лежит. Его жена на меня жалобу собралась писать. Как я должна поступить?

– А почему на Вас? – Люба вздохнула: вот только разборок с женой Мирона ей сейчас не хватало. – Вы же не ведёте пятую палату.

– При мне Ракитникова из реанимации перевели. Я назначения написала.

– И какая у неё информация?

–На ЕМИАС во время лечения в стационаре медкарты выложены. Вот жена Ракитникова и посмотрела.

– И чем она недовольна?

– Не знаю. Она сегодня пришла в ординаторскую и кричала, что консультировалась по поводу моих назначений и теперь будет жаловаться в Минздрав.

– Успокойтесь, Екатерина Васильевна, Вы всё делали правильно, протокол не нарушали. А скандалистов Вам ещё не раз лечить придётся.

Катя кивнула и, покраснев, пролепетала:

– Любовь Александровна, Вы говорили, что Денису доверять нельзя. А он нашими отношениями дорожит. Он мне предложение сделал. Мы сегодня пойдём заявление подавать.

– Поздравляю! – Любе хватало своих проблем, и обсуждать матримониальные планы своей сотрудницы она не собиралась.

– Вы извините, я Денису сказала, что в Вашем отделении работаю, и наш разговор передала. А он сразу в загс позвал, чтобы я в нём не сомневалась.

– Ну, замечательно. А насчёт жены Ракитникова я сейчас всё выясню.

Люба раздраженно подумала, что Денис решил уесть Александру. Вот теперь через мать до Сашки должна дойти новость, что он жениться. А бедная Катя Мирошко оказалась разменной монетой. Хотя она счастлива. Может, всю жизнь с Денисом в этом счастье проживёт. Люба вот рисовала себе счастье… Любовь Александровна тряхнула головой, отгоняя эти навязчивые мысли и направилась в пятую палату, чтобы выяснить, чем на этот раз вызвано недовольство супруги больного Ракитникова. Марины в палате не было, Мирон, полулёжа, читал какую-то брошюру.

– Доброе утро! – поздоровалась заведующая с больными и обратилась к Мирону: – Вы сегодня выглядите молодцом. Явно на поправку идёте.

– Спасибо! К выписке могу готовиться?

– Ну, недельку ещё у нас погостите. Вот КТ сделаем и сразу о выписке поговорим, – в тон ему весело ответила Люба. – А супруга Ваша, Мирон Андреевич, лечением, Вам назначенным, не довольна. Жалобу на нас собралась писать. Что именно причиной послужило?

– Желание показать мне своё неравнодушие. Скрупулёзно имитирует заботу, – негромко произнёс Мирон. – Не обращайте внимания.

– Заботу близких ценить надо.

– Хорошо. Буду ценить, – Мирон кивнул и до шёпота понизил голос. – Можно вечером позвонить?

Любе показалось, что все в палате замолчали и прислушиваются к их разговору. Хотя что крамольного в их вечерних беседах? И что удивительного, если больной хочет, поговорить с врачом? Но Люба, смущённо кивнув, быстро покинула палату.

После обеда к ней пришёл Костюк:

– Филимонова, ты, значит, уже не разводишься?

– А я смотрю, у тебя с Людмилой отношения сложились?

– Да, мне Мила это сказала. Ты сама снимки-то смотрела? Чего там?

– Не, Валер, не видела. Зачем? Я терапевт.

– Ты врач.

– Ему вчера биопсию лимфоузлов делали. Вот результата ждём. И на Калужской договорились. Там он все свои анализы и покажет. Через полчаса туда поеду.

– Ты, Люба, молодец. Всё правильно решила, тебе сейчас не до судов.

И тут позвонил Михаил:

– Любаш, я сегодня к твоим врачам не попаду. У меня важная встреча, перенести нельзя. Давай в другой раз съездим.

– Миша, ты что говоришь! Я с таким трудом договорилась!

– Ну, родная моя, я тоже об этой встрече с трудом договаривался. Тут миллионные контракты. Целую.

Люба опустила телефон и растерянно посмотрела на Костюка:

– Он не поедет на Калужскую, и снимки мне не передал вчера. Он контракты заключает.

– Понятно, он ещё не осознал, что произошло, на автопилоте живёт, – рассудительно заметил Костюк. – Но ты пока заявление не забирай. Просто походатайствуй о переносе суда.