Глава 37

– Мил, ну, что ты говоришь! Подумай: станет психически здоровый человек на себя онкологию наговаривать? Тем более, что Мишка суеверный – через порог не здоровается, мусор по вечерам не выносит. Просто он никогда ничем не болел, а тут вдруг подозрение на онкологию промелькнуло: вот и перепугался.

– Ну, да. Мужу тридцать семь и два – я почти уже вдова.

– Именно. Здоровый мужик, а тут запаниковал.

– Как-то всё очень удачно у него сошлось: диагноз появляется и не подтверждается не за неделю до суда, не на неделю позже.

– Всё бывает. Но нам в это поверить сложно, сразу подвох ищем. Мне Мирон тоже говорил, что болезнь – это неубиваемый козырь. Ты представляешь, как у нас с Мироном симметрично всё случилось! У него жена прикинулась беременной, а у меня муж на пустом месте умирающим себя объявил.

– Ты не про этих придурков думай, а про то, что тебе по новой придётся документы собирать.

– Ой, Мил, молчи! Я не представляю, как к Сурнитскому снова обращусь. Он все материалы подготовил, а я в последний момент свернула. Мы с Мироном вчера про это говорили.

– Мирон не юрист, что с ним раздел имущества обсуждать? А вот Михаил Викторович теперь все хвосты подберёт. Тогда ты его врасплох застала, он не ожидал, что судиться с ним станешь. А сейчас совсем другое дело.

– Разумеется, Мирон не юрист, но у него очень ясный взгляд на жизнь.

– У тебя через слово «Мирон».

– Ты не представляешь, как я рада, что он нашёлся. Думала, куда он пропал, а оказалось, что заболел. Сейчас динамика положительная, быстро идёт на поправку: температура нормализовалась, отдышка исчезла.

– Любка, ты влюбилась.

– Перестань. Мне сейчас не до любви. Я привыкла с ним разговаривать: он все объясняет, как по полочкам раскладывает, будто психотерапевт. Мне с ним легко, я теплоту чувствую.

– Ты его полюбила, просто ещё про это не знаешь.

Люба фыркнула: какая любовь в пятьдесят плюс? Уже не хочется энергозатрат, слишком много слёз бессонными ночами пролито в этом году из-за любви.

– Мила, мне не нужна любовь, я её боюсь.

– Все нормальные люди хотят любви.

– А я хочу начать искренне улыбаться, спокойно спать, есть с аппетитом и не пребывать в ожидании очередного удара.

Утром Люба раздвинула шторы и увидела, как лёгкие хлопья первого снега, плавно кружась, ложатся на подоконник. Первый снег всегда несёт успокоение, словно хлопья, упавшие на землю, закрывают собой старые раны. Люба заворожённо следила за снежинками, и вдруг родилось твёрдое убеждение «Теперь всё будет хорошо». Что «всё» и почему «теперь» Люба не понимала, но впервые за полгода весело напевала в душе, с удовольствием выпила крепкий кофе и, мурлыча привязавшуюся мелодию, отправилась в больницу. Конечно, первый снег скоро растает, но сегодня всё светло и радостно.

А в конце рабочего дня в кабинет Любови Александровны зашёл больной Ракитников. Он исхудал, тренировочный костюм болтался на нём, как на вешалке.

– Не помешаю?

– Нет, заходи, – Люба почему-то смутилась: по телефону каждый вечер говорят, а вот так, глядя друг на друга, ни разу не приходилось. – Как самочувствие?

– Отличное. Скоро меня выпустят отсюда?

– Скоро. На той неделе контрольный рентгеновский снимок сделаем и общий анализ крови для оценки динамики возьмём. Тогда и о выписке поговорим.

– Ну, я пойду. Не буду отвлекать.

– Ты не отвлекаешь. Проходи, садись, – Люба кивнула на стул напротив своего стола.

Мирон внимательно рассматривал Любу, словно видел её впервые. К нему в палату заходила строгая заведующая, красивая удивительной красотой, изысканной и холодной. Она была совсем не похожа на ту заплаканную женщину, которую он отвозил в травмпункт, или ему, погружённому в отношения с вернувшейся женой, тогда дела не было до длинных ног незнакомки, тонкой талии, чувственной линии бёдер и груди. А сейчас напротив Мирона сидела усталая женщина с добрыми глазами. Снежная королева таяла на глазах, и вместо неё появлялась другая, открытая, доверчивая, настоящая, и к тому же сказочно красивая.

– Тебя из больницы жена заберёт?

– Сам доберусь. Такси ездят. Меня, больного, из больницы не выпишут. Только что было сказано: исключительно после контрольного рентгена.

– И после анализа крови, – Люба почувствовала, что снова стало легко. Можно говорить обо всём, можно шутить. – На съёмную вернёшься?

– Конечно. Я же тебе вчера рассказывал, какую отличную квартиру снял в пяти минутах от работы.

– Тяжело сразу после больницы по магазинам ходить. Еду готовить.

– Доставка существует.

– Ну, после тяжёлой пневмонии фастфуд не рекомендуется. Я к тебе буду приезжать. Контролировать твоё питание. Я хорошо готовлю, – неожиданно для себя заявила Люба.

– Зачем? У меня квартира у чёрта на куличиках, и вообще, я сам готовить умею. В детстве даже хотел поваром стать.

– Извини. Думала проявить заботу о выздоравливающем. Или у тебя на примете другой, кто заботу будет проявлять?

– Нет никого. Откуда взяться? – Мирон с деланным равнодушием пожал плечами. – Я после ухода Марины никого рядом представить не мог. Не потому что лучше её нет, а потому, что о каждой женщине думал: говорит одно, а в голове – другое, предаст в любой момент. Попробовал с сотрудницей из соседнего отдела встречаться, чтобы себе доказать, что не никудышный я мужик. Женщина хорошая, но не сложилось. Я подвоха все время ждал. Она рассказывает, что бывший муж пил, а у меня в голове мелькает: «Небось сама ему рога наставляла», она мне про любовь говорит, а я думаю, что Марина мне те же слова говорила, а сама к любовнику ездила. Короче, повстречались пару месяцев, и я общение прекратил.

– И меня в двуличии будешь подозревать?

– Тебя не буду. Мы столько друг другу за эти месяцы порассказали, что, как на контрольном рентгене, друг друга видим.

В кабинет заглянул Костюк:

– Любовь Александровна, чего домой не уходишь?

– Спасибо за консультацию. Я пойду, – Мирон поднялся и вышел из кабинета.

Люба проводила его глазами: какой же худой! Ничего, она откормит.

– Мне Людмила сказала, что твой супруг здоровее всех живых. Он тебе атерому как глиобластому продавал?

– А вам с Людмилой, кроме меня, обсудить нечего?

– Ладно тебе. Но он у тебя поразительная сволочь. Чего теперь делать будешь?

Люба подумала, что она будет ездить в спальный район у МКАДа, где будет кормить худущего Мирона. Но про это не расскажешь Костюку. Поэтому она пожала плечами:

– Развод буду оформлять. Какие ещё варианты?

– А с имуществом что? Квартира – это понятно. А со счетами как? Он у тебя фиктивные сделки сейчас проведёт, чтобы деньги утаить.

– Валер, это адвокатские дела. Мне Сурнитский ходатайство составлял, чтобы всё заморозить до решения суда и вывод денег исключить. Наверное, ходатайство отозвали, если я заявление забрала.

– Вот, и я про то. Мы с Людмилой вчера про это говорили.

– Валерий Петрович, Ваш рабочий день закончен. Отправляйтесь к Вашей даме и попробуйте поговорить ещё о чём-нибудь, кроме моего развода.

– Фу, какая ты неприветливая. Проверки прошли, Борисов тебя сегодня похвалил, что редко с ним случается, а ты вся недовольная. Больной, что ли, жаловаться приходил?

– Какой больной?

– Ну, я зашёл, а у тебя тут пациент сидел. Жаловаться приходил или чего-то требовал?

– Ничего не требовал. Просто зашёл о выписке узнать.

– А палатный врач у тебя чем занимается? Ты давай построже, а то сама будешь выписные эпикризы заполнять. Я у тебя печенье заберу, – Костюк открыл створку шкафа, – оно у тебя всё равно без дела черствеет.

Костюк ушёл, а Люба постаралась вспомнить, что говорил Сурнитский о том, как законно искать скрытые активы супруга и оспаривать подозрительные сделки, однако память возвращала её к Мирону, напоминая, как вчера вечером в телефонной беседе они обсуждали выздоровление Михаила.

– Он у тебя не только герой-любовник, а ещё и актёр, – сыронизировал Мирон.

– Нет, он не предполагал, что я заявление побегу забирать, просто испугался диагноза и ко мне пришёл. Всё-таки я медик, – возразила Люба.

– А его новая подруга тоже медик.

– Перед молодой неудобно раскисать.

Люба чувствовала, что Мирон прав, и Мила права, и Костюк, а она, как верно Мила её назвала, дура. С тем, что дура, Люба готова согласиться, но верить в откровенную гнусность Михаила не хотела. Люба не была подлой, и не хотела верить в бесчестность других.