Глава 36

В палате было тихо, лишь монотонно пищали приборы, отсчитывая ритм чужого дыхания. Запах антисептиков бил в нос, а холодный свет ламп делал всё вокруг ещё более нереальным.

Арс лежал на спине, окружённый проводами и трубками. Его лицо, обычно такое живое, сейчас казалось чужим — бледным, неподвижным, почти безжизненным. Грудная клетка едва заметно поднималась и опускалась в ритме аппарата искусственной вентиляции лёгких.

Я медленно подошла к кровати, боясь нарушить эту хрупкую тишину. Остановилась в шаге от него, не решаясь прикоснуться.

— Арс… — прошептала я, и голос дрогнул. — Ты слышишь меня?

Он не ответил. Конечно, не ответил. Но я знала — он где‑то там, за этой стеной неподвижности.

Я осторожно взяла его руку — холодную, безвольную. Сжала пальцы, пытаясь передать ему хоть каплю тепла, хоть намёк на то, что я здесь, рядом.

— Ты должен выкарабкаться, — сказала я, и в голосе прозвучала та самая отчаянная решимость, которой мне так не хватало последние часы. — Даже если ты меня предал. Даже если всё между нами кончено. Ты не можешь просто взять и уйти. Не сейчас.

Слеза скатилась по щеке, но я не стала её смахивать. Просто продолжала держать его руку, чувствуя, как собственное сердце бьётся в унисон с писком приборов.

— Я знаю, ты сильный, — прошептала я. — Так докажи это. Вернись. Пожалуйста.

Время остановилось. Минуты тянулись бесконечно, но я не отпускала его руку. Говорила — тихо, сбивчиво, о том, как злилась, как ненавидела, как любила. О том, что не могу его потерять, даже если он больше не мой.

Наконец медсестра мягко коснулась моего плеча:

— Пора, — сказала она негромко. — Ему нужен покой.

Я кивнула, с трудом разжала пальцы. Ещё секунду стояла, глядя на него, запоминая каждую черту, каждый вздох. Потом медленно повернулась и вышла.

Таня ждала за дверью. Увидев моё лицо, она молча обняла меня. Я уткнулась в её плечо, и только тогда позволила себе тихо заплакать.

Дан подошёл, посмотрел на нас, на дверь реанимации — и сжал кулаки.

— Он справится, — сказал он твёрдо, но в глазах читалась та же тревога, что и у нас. — Обязательно справится.

Мы сели на стулья в коридоре. Время снова потянулось медленно, но теперь в моей душе что‑то изменилось.

Я не сдамся. И он не сдастся.

Ночью Дан и Таня начали меня уговаривать поехать домой выспаться. Мы все больше суток без сна — глаза слипались, в висках стучала монотонная боль, а тело будто налилось свинцом.

— Эля, ты еле на ногах стоишь, — тихо сказала Таня, внимательно глядя на меня. — Ещё несколько часов — и просто упадёшь.

Я покачала головой, крепче обхватив себя руками:

— Не могу. Вдруг что‑то изменится? Вдруг он…

Фраза повисла в воздухе. Я не смогла её закончить.

Дан присел рядом, оперся локтями о колени:

— Если что‑то случится — нам сразу позвонят. Ты должна отдохнуть хотя бы пару часов.

— Я всё равно не усну, — прошептала я, глядя в пол. — Даже если лягу. Мысли не дадут. Выезжайте, а я тут побуду до утра. Потом, когда родители Арса приедут, может, съезжу передохнуть пару часов.

Таня тихо вздохнула, села рядом, осторожно коснувшись моего плеча.

— Эля, послушай. Ты сейчас не помогаешь ни себе, ни ему. Если упадёшь от усталости — кто будет рядом, когда он очнётся?

Я подняла на неё взгляд, чувствуя, как в горле встаёт ком.

— Я просто… не могу оставить его одного.

— Идёмте тогда хоть в мою машину поспим? — предложил Дан устало. — Там спокойно, тихо. Я на заднем сиденье лягу, вы спереди. Хоть немного передохнём.

Я посмотрела на него, потом на Таню.

— Ладно, — наконец выдохнула я, чувствуя, как последние остатки сопротивления тают. — Танюш, может, ты домой поедешь?

— Нет, — она мягко, но твёрдо перебила меня. — Я с вами останусь.

Машина Дана стояла неподалёку — тёмный силуэт в тусклом свете фонарей. Он открыл двери, включил приглушённый свет в салоне.

— Располагайтесь, — сказал он, устраиваясь сзади. — Если что — будите. Я чутко сплю.

Таня усадила меня на переднее сиденье, сама села рядом. Закрыла глаза, но мысли всё равно крутились, цеплялись за образы: Арс в реанимации, бледный, неподвижный; его рука в моей; писк приборов; голос врача: «Состояние стабильное…»

— Ты не обязана сейчас быть сильной. Просто дыши.

Я глубоко вдохнула, пытаясь следовать её совету. Где‑то вдали проехала машина, её фары на секунду осветили салон, а потом снова наступила тишина.

Дан за спиной тихо зашевелился, что‑то пробормотал, и вскоре его дыхание стало ровным — он уснул почти мгновенно.

— Он всегда так, — шёпотом заметила Таня. — Как выключатель. Усталость накапливается, а потом — бац, и вырубается.

Я слабо улыбнулась, но тут же снова напряглась.

— А если он… если что‑то случится? — прошептала я.

— Мы услышим звонок, — уверенно ответила Таня. — И сразу вернёмся. Но сейчас — спи. Хоть немного.

Я закрыла глаза. Тело ныло от усталости, разум отказывался успокаиваться, но постепенно, под мерное дыхание Тани рядом и тихое шуршание ночного города за окном, я начала проваливаться в полудрёму.

Не сон — скорее зыбкая граница между реальностью и забытьем. Где‑то там, в глубине сознания, я всё ещё держала его руку, шептала: «Держись. Я рядом».

И в этой хрупкой полудрёме, среди теней и шёпотов, я наконец позволила себе немного отдохнуть.

Когда мы проснулись, уже было утро. Серый свет пробивался сквозь тонированные стёкла машины, а город за окном медленно оживал: где‑то вдалеке гудели автобусы, слышались приглушённые голоса прохожих. Никто из больницы нам не звонил — ни ночью, ни поутру. Это одновременно и успокаивало, и настораживало.

Дан потянулся, размял шею:

— Ну что, бойцы, подзаправимся кофе и снова в больницу? — его голос звучал хрипло после короткого сна, но в глазах уже теплилась надежда. — Раз не звонили — значит, без резких ухудшений.

Мы молча выпили кофе — горячий, крепкий, с горьковатым привкусом — и почувствовали, как понемногу возвращается ясность мыслей.

После снова направились к дверям реанимации. Коридор больницы уже не казался таким мрачным, как ночью: лампы горели ярче, где‑то за стенкой слышался смех медсестёр, а в окно било утреннее солнце. Но для нас время по‑прежнему тянулось медленно, будто сопротивляясь каждому шагу.

Мы сели на те же пластиковые стулья, что и вчера, и стали ждать, глядя на дверь реанимации, словно пытаясь сквозь неё увидеть, что происходит внутри. Время тянулось невыносимо медленно — каждая минута казалась часом. Мы невольно вздрагивали от каждого звука: шагов медперсонала, открывающихся дверей, приглушённых разговоров в коридоре. В этой напряжённой тишине мысли крутились по одному и тому же кругу: «Как он? Что с ним сейчас? Когда наконец появится врач?»

И именно в этот момент, когда ожидание стало почти нестерпимым, в конце коридора показались родители Арса. Они шли быстро, почти бежали, но при виде нас замедлили шаг. Оба выглядели измученными: под глазами матери темнели круги, а отец нервно сжимал и разжимал кулаки, явно стараясь держать себя в руках. Было видно, что дорога и неизвестность выжали из них все силы, но они всё равно нашли в себе решимость быть здесь — рядом с сыном.

— Как он? Что говорят врачи? — сразу спросила Альбина Дмитриевна, едва увидев нас.

— Состояние удалось стабилизировать, — ответила я, чувствуя, как голос дрожит.

Евгений Родионович тяжело опустился на стул, провёл рукой по лицу. Таня и Дан молча подвинулись, давая им место. В коридоре повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом больничных коридоров и монотонным писком приборов за дверьми реанимации.

Через какое‑то время — я даже не заметила, сколько прошло минут, — к нам подошёл тот же врач, что вчера сообщал о стабилизации. Его лицо было усталым, но в глазах читалось облегчение.

— Мы вывели его из искусственной комы, — сказал он, и эти слова ударили меня, как электрический разряд.

Я резко подняла голову:

— Как… как он?

Врач слегка улыбнулся — впервые за всё время нашего знакомства:

— Он в сознании. Дышит самостоятельно, хотя пока на кислородной поддержке. Реагирует на речь, сжимает пальцы. Конечно, ещё слаб, но динамика положительная.

У меня подкосились ноги. Таня тут же подхватила меня под локоть, а Дан тихо выдохнул:

— Слава богу…

— Вы выяснили, из‑за чего это произошло? — резко спросил Евгений Родионович, поднимаясь со стула.

— Мы получили результаты токсикологического анализа, — ответил врач, перелистывая бумаги в папке. — У Арсения выявлена передозировка снотворными препаратами. Концентрация в крови крайне высокая. Именно это вызвало потерю сознания.

Мать Арса схватилась за сердце, отец резко выдохнул, сжимая кулаки.

— Арсений принял снотворные? — прошептала Альбина Дмитриевна. — Зачем?