Глава 35

Я резко поднялась с Таниных колен — ноги едва держали.

— Какая беда? — голос сорвался. — Говори!

— Арса увезли на скорой в больницу, — слова падали, как камни. — Он… он сейчас в реанимации.

Мир на секунду замер. В ушах зазвенело. Я сглотнула, пытаясь осознать услышанное.

— Что… почему? — голос звучал будто не мой. — Что с ним?

— Не знаю, — Таня покачала головой, её глаза были полны тревоги. — Дан сказал только это. Никаких подробностей. Просто: «Арс в реанимации».

Я пошатнулась и невольно опёрлась на подлокотник дивана. В голове крутились мысли, сталкиваясь, разрывая сознание на части. Арс. Реанимация. Скорая. Эти слова никак не складывались в единую картину.

— Но… как? — я всё ещё пыталась ухватиться за логику. — Что могло случиться?

Таня лишь беспомощно пожала плечами. Её рука потянулась к моей, сжала пальцы.

— Дан сказал, в какой он больнице? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной комок.

— Да, в первой городской, — тихо ответила она, не отпуская моей руки.

Я резко выпрямилась. В голове будто щёлкнул переключатель — все сомнения отступили, осталась только одна чёткая мысль: нужно ехать.

— Поехали, — голос звучал твёрже, чем я ожидала от себя.

Таня кивнула, мгновенно поняв без слов. Она быстро схватила сумку, на ходу доставая ключи. Я механически последовала её примеру — движения были чёткими, почти автоматическими, будто тело действовало само, пока разум отказывался принимать реальность.

В такси мы молчали. Я смотрела в окно, но не видела мелькающих огней города — перед глазами стояла лишь одна картина: белый больничный коридор, дверь реанимации, часы, отсчитывающие невыносимо долгие секунды.

Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его удары отдавались в висках, в ладонях, в кончиках пальцев. Я сжимала и разжимала кулаки, пытаясь унять дрожь, но это не помогало. В груди теснилось странное, противоречивое чувство — страх смешивался с тревогой, а где‑то глубоко, вопреки всему, теплилась нелепая надежда: «Может, всё обойдётся?»

Таня время от времени бросала на меня тревожные взгляды, но не говорила ни слова. Она понимала — сейчас не нужны пустые утешения. Нужны действия.

Когда такси подъехало к зданию больницы, я на секунду замерла у входа. Высокие стеклянные двери, тусклый свет ламп, запах лекарств — всё это вдруг стало невыносимо реальным.

— Готова? — тихо спросила Таня, беря меня за руку.

Я глубоко вдохнула, пытаясь унять бешеный ритм сердца.

— Да. Пошли.

Мы вошли внутрь. В приёмном отделении царила привычная для больниц суета: врачи торопливо проходили мимо, где‑то звенели аппараты, раздавались приглушённые голоса. Я огляделась, пытаясь найти хоть кого‑то, кто мог бы нам помочь.

— Где реанимация? — спросила я у медсестры за стойкой, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она подняла глаза, быстро оценила наш взволнованный вид и указала направление:

— Третий этаж, левое крыло. Лифт прямо по коридору.

Мы двинулись вперёд. Каждый шаг отдавался гулом в ушах. Я не знала, что ждёт нас там, наверху. Не знала, что скажу, если… когда увижу его. Но я должна была это сделать. Должна была знать правду.

Когда мы завернули за угол, сразу увидели в коридоре Дана. Он стоял, прислонившись к стене, с таким лицом, что у меня внутри всё оборвалось.

Я подбежала к нему, едва сдерживая дрожь в голосе:

— Что? Что случилось?

На Дане буквально не было лица — он был бледен, как полотно, руки слегка подрагивали, а взгляд казался потерянным.

— Это пиздец. Просто пиздец, — прошептал он, с трудом подбирая слова. — Я приехал к нему в кабинет… Он был один. И он…

Дан запнулся, сглотнул, а в глазах блеснули слёзы — такие непривычные для него, всегда сдержанного и твёрдого.

— Он не дышал… Блядь, — голос его дрогнул, и он резко провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стряхнуть кошмар.

— Как? Почему? — тихо, но настойчиво спросила Таня, шагнув ближе. — Что случилось?

— Приехала скорая… — Дан глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки. — Врачи сказали — тяжёлая интоксикация. Дыхание слабое, рецепторы не реагируют. Его сразу в реанимацию повезли.

Я невольно отступила на шаг — ноги стали ватными. В голове крутилось: «Интоксикация? Но откуда? Он же практически не пьёт… не употребляет…»

— А что… что именно? — я с трудом выталкивала слова.

— От чего?

Дан посмотрел на меня, и в его взгляде читалась та же растерянность, что терзала меня изнутри.

— Не знаю. Врачи пока не говорят. Может, таблетки, может, что‑то ещё… Я сам ничего не понимаю.

Таня молча взяла меня за руку, сжала пальцы — её прикосновение было единственным, что удерживало меня от падения в эту чёрную пропасть неизвестности.

В коридоре повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь далёкими голосами медперсонала и монотонным писком приборов где‑то за дверями. Мы стояли, словно застывшие фигуры, каждая погружённая в свои мысли, но связанные общим страхом.

Вдруг из‑за двойных дверей реанимации вышел врач — в белом халате, с усталым, но сосредоточенным лицом. Его появление заставило нас одновременно шагнуть вперёд.

— Вы родственники пациента? — спросил он, быстро оглядывая нас.

— Я… Я его… жена. Что с ним?

Врач кивнул.

— Состояние удалось стабилизировать, — произнёс он ровным, профессиональным тоном. — Тяжёлая интоксикация медикаментами. Сейчас он в искусственной коме — это вынужденная мера, чтобы снизить нагрузку на организм.

— Медикаментами? — переспросила Таня, её голос дрогнул. — Он что, пытался…?

Врач поднял руку, мягко прерывая её:

— Пока не можем делать выводы. Нужно дожидаться анализов, выяснить точный состав веществ в крови. Сейчас главное — поддерживать стабильное состояние.

Я почувствовала, как ноги подкашиваются. Дан тут же поддержал меня под локоть.

— Когда мы сможем его увидеть? — спросила я, с трудом сдерживая дрожь в голосе.

— Не сегодня, — ответил врач. — Пока только наблюдение. Если динамика останется положительной, завтра утром можно будет зайти на несколько минут. Но строго по одному.

— А… прогнозы? — выдавила я, боясь услышать ответ.

Врач помедлил, подбирая слова:

— Организм молодой, крепкий. Шансы есть. Но всё зависит от того, как пройдёт ночь. Мы делаем всё возможное.

Он коротко кивнул и направился обратно к дверям реанимации. Мы остались стоять, переваривая услышанное.

— Искусственная кома… — прошептала я, и голос прозвучал чужим, далёким. — Это же… серьёзно.

Дан положил руку мне на плечо:

— Но это не приговор. Он сильный. Выкарабкается.

Таня молча обняла меня, и только тогда я поняла, что плачу — тихо, без всхлипов, слёзы просто катились по щекам, оставляя солёный след.

— Что теперь? — спросила я, глядя то на Таню, то на Дана.

— Теперь ждём, — твёрдо сказал Дан. — И держимся. Ты не одна, Эля.

Я кивнула, сжимая кулаки. В груди всё ещё было тесно от страха, но где‑то на краю сознания теплилась надежда — слабая, хрупкая, но живая.

Он должен выкарабкаться. Просто обязан.

До утра мы втроём провели под реанимацией. Время тянулось невыносимо медленно — каждая минута казалась часом. Лампы на потолке горели тусклым светом, где‑то вдалеке монотонно пищали приборы, а из‑за дверей доносились приглушённые голоса врачей. Мы сидели на жёстких пластиковых стульях, почти не разговаривая, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами.

Дан позвонил родителям Арса и рассказал о случившемся. В трубке сначала была тишина — видимо, они не могли поверить. Потом — судорожный вздох матери, дрожащий голос отца: «Мы вылетаем. Сейчас же берём билеты».

Таня время от времени поглядывала на меня, словно проверяя, держу ли я себя в руках. Я кивала, пытаясь выглядеть спокойной, но внутри всё дрожало. Мысли крутились по одному и тому же кругу: Почему? Как это произошло? Что он принял? И главное — выживет ли?

Ближе к обеду медсестра вышла из реанимации и коротко бросила:

— Состояние стабильное. Но пока без изменений.

Это «без изменений» прозвучало как приговор. Не хуже, но и не лучше.

Дан встал, размял плечи и тихо сказал:

— Пойду куплю кофе. Вам что‑нибудь?

— Мне нет, — прошептала я. — Не хочу.

— Возьми для Тани, — кивнула она. — И для себя. Нам надо держаться.

Когда Дан ушёл, Таня повернулась ко мне. В её глазах читалась та же тревога, что и у меня, но она старалась держать себя в руках.

— Ты как? — спросила она, осторожно касаясь моей руки.

Я пожала плечами. Слова не шли. Вместо ответа я просто опустила голову, уткнувшись лбом в ладони.

— Он сильный, — тихо сказала Таня. — Выкарабкается.

Я хотела ей поверить. Но страх не отпускал.

Вернулся Дан с тремя стаканчиками кофе. Мы молча взяли их, даже не чувствуя тепла в руках. Время снова потянулось бесконечно.

Вечером, когда за окном начало сереть, из реанимации снова вышел врач. Мы все разом поднялись, будто по команде.

— Есть небольшие улучшения, — сказал он, и в его голосе впервые за ночь прозвучала нотка облегчения. — Давление стабилизируется. Дыхание самостоятельное, хотя пока на аппаратной поддержке.

Я почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло — будто слабый лучик надежды пробился сквозь тьму.

— Можно его увидеть? — спросила я, сжимая стаканчик с остывшим кофе.

— Только на пять минут, — предупредил врач.

Дан кивнул:

— Иди.

Таня взяла меня за руку:

— Готова?

Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь.

— Да.