Глава 3

Целую маму, обнимаю отца: они так переживали за меня! Папа совсем бледный, надо бы его в санаторий отправить. Посматриваю на сестру: кажется, подарок на день рождения будет не такой шикарный, как бы хотелось. Мама, чтобы не напоминать мне о неприятном происшествии, переключается на сестру. Леське достаётся за рискованный с точки зрения мамы шаг. Родители переживают, что она теперь живёт отдельно. Вздыхаю и иду на кухню.

— Всё нормально, — говорит Леся в ответ на мамины причитания. — Мне не десять лет. Соседка адекватная, район спальный, институт рядом. Ты хочешь, чтобы ради твоих пирогов я вернулась, снова ютилась в одной комнатке со старой девой и тратила по три часа на дорогу?

— Это кого ты тут старой девой назвала? — беззлобно тяну её за нос.

Сестра охает, смеётся, высвобождает нос. Мама качает головой и, не переставая ворчать, уходит к отцу. Леся тут же стирает улыбку с лица и, посматривая на дверь, садится рядом. Отодвигая горячую чашку, включает смартфон.

— Скинула сразу, чтобы не возиться, — объясняет она.

Включает видео, хмыкает нетерпеливо, перематывает. На небольшом экране мелькают люди, жизнь района не останавливается ни на минуту. И вот сестра тормозит ролик, поворачивает ко мне и возбуждённо говорит:

— Смотри! А вот и твой спаситель несёт тебя на руках.

Вижу, но толку от этого мало. Стройный мужчина выше меня, одет в джинсы и толстовку, лицо скрыто капюшоном.

— Машины не видно, — хмыкает Леся. — Неужели этот супермен нёс тебя от самого суда?

— Вряд ли, — бормочу и, замечая короткий взгляд мужчины исподлобья, подаюсь вперёд: — А ну отмотай назад!

Леся отматывает, нахожу момент, когда спаситель поднял голову, приближаю…

— Тень от дерева, — разочарованно выдыхает Леся.

Я же едва сдерживаю дрожь: на мне другие вещи! Этот человек меня переодел? И где одежду ночью достал? А размер как понял? Ваня точно знает. Может, это он? О догадке Леське не говорю: одна мысль, что меня кто-то переодевал, холодит затылок. Хорошо, что сестра не знает, в чём я была, а мама не видела меня утром.

Так Ваня это или нет? Я не узнаю лица, на улице слишком темно, а от фонарей больше тени, чем света, но что-то знакомое было в том, как он поднял голову. Мы просматриваем запись до конца. Опустив меня на траву, спаситель удаляется, чтобы вернуться и положить на скамейку мои вещи, затем стучит в окно первого этажа. И в другое. И в третье.

— Какой настойчивый, — хмыкает Леся и задумчиво тянет: — Всё же машина где-то рядом. Не понимаю. Зачем останавливать её так далеко, когда можно было подъехать к самому подъезду и высадить тебя, не занимаясь физкультурой?

— Он точно знал про камеру, — вглядываясь в изображение, шепчу я. — До того как привёз меня.

— Это не Ваня, — мотает головой Леся. — Точно не он!

— Ваня?

При звуке маминого голоса мы с сестрой вздрагиваем и разворачиваемся. Мама хитро улыбается:

— Что? Выглядите точно так же, как лет десять назад, когда оприходовали без спроса две банки вишнёвого варенья!

Леся смеётся, я утыкаюсь в чашку с чаем. Не могу успокоиться, внутри всё так и пылает. Может, стоит поговорить с тётей Таней? Если человек на видео Иван и он знал про камеру, значит, скрывается парень вовсе не от меня. Но от кого тогда? Давлюсь чаем и откашливаюсь. Мотаю головой в ответ на заботливые восклицания сестры и матери.

— Ничего, всё в порядке.

Нет, не в порядке. Я только что думала, что случившееся, возможно, дело рук Ивана. Нет, это безумие какое-то! Если я сейчас же не поговорю с мамой парня, то просто свихнусь! Выхватываю Леськин смартфон и, не обращая внимания на её возмущённый возглас, выбегаю из кухни. Если я правильно рассчитала рабочий график соседки, она должна быть дома. Жму на звонок.

— Нина, — устало улыбается тётя Таня с порога. — Что такое?

Ощущаю лёгкий укол совести при виде распахнутого халата, из-под которого выглядывает кружевная ночнушка. Растрёпанные волосы и слегка опухшие глаза: мама Вани спала.

— Извините, но мне необходимо с вами поговорить.

— Заходи, — распахивает она дверь.

Вступаю на порог и словно на миг погружаюсь в ночь, которую хранила в своём сердце. Окутывает смесь стыда и лёгкого возбуждения. У меня было не так много мужчин, чтобы судить, но… Ваня действительно умелый любовник. За этот год я пыталась встречаться с мужчиной, который давно за мной ухаживал, но даже его поцелуй был слабым отражением луны на воде по сравнению с моим юным поклонником. И сейчас, погрузившись в знакомый с детства запах Ваниной квартиры, я осознаю, настолько сильно скучала по парню.

Мотаю головой: Нина, соберись! Ты взрослая женщина… Попавшая в беду взрослая женщина. Чтобы прикинуть, с чем придётся столкнуться, нужно понять, что в действительности произошло.

— А Ваня где служит? — задаю вопрос.

Выслушивая обстоятельный ответ тёти Тани, рассматриваю многочисленные фотографии на полочках книжного шкафа. Фото недовольного карапуза с пластмассовым автоматом в руке умиляет. На следующем серьёзный Ваня сидит за партой: спина прямая, руки сложены. Помню его таким, ведь мне приходилось помогать мальчишке с уроками. Меня это страшно раздражало. Тоска вновь кольнула сердце. Разворачиваюсь и уточняю:

— Алтайский край? — Хмурюсь. Чтобы вытравить из сердца привязанность к парню на десять лет меня младше, я запрещала себе даже думать о нём. Теперь же, узнав, как далеко он служит, немного расстроилась: — Надо же, ракетные войска… Леся говорит, ему остался месяц?

— Да, — кивает соседка. Посматривает на меня с тревогой. — А что случилось, Ниночка?

— У нас будет вакансия, — на ходу импровизирую я. — Вот хотела Ване предложить поучаствовать в конкурсе на место. Но, боюсь, что он не успеет вовремя подать заявку.

— Может, можно по интернету? — робко улыбается соседка. — Мы с Ваней переписываемся. Жаль, служащим в их части категорически запрещено звонить по телефону.

— Только электронную почту разрешают? — настороженно уточняю я. Кусаю губу и прошу: — Запишите, пожалуйста, его мейл. Я свяжусь с Ваней и предложу отправить заявку.

Благодарю и иду к выходу. На пороге замираю на мгновение, но прощаюсь. Сжимаю пальцами сотовый, но всё же не решаюсь показать запись. Тётя Таня не нервничала, говорила открыто, непритворно недоумевала. Казалось, она искренне полагает, что Ваня сейчас очень далеко. Всё бы ничего, но почему тогда на полке для обуви стоят начищенные до блеска армейские ботинки? Мужские…

Возвращаюсь к себе, Леся выхватывает свой смартфон.

— К соседке рванула? — ворчливо уточняет она и осуждающе качает головой. — Ну ты, мать, совсем с катушек слетела. Тебе в больнице правильную диагностику провели? Похоже, сотрясение всё же не заметили. Тётя Таня только с суток вернулась, а ты будить.

— У неё мужчина, — глядя в стену, бормочу я. — Там ботинки у входа стоят. Папа такие носил. Только эти новые, блестящие.

— Ты кроме работы своей вообще ничего не видишь, — хитро косится на меня сестра. — Я вот не живу с родителями и то знаю, что у тёти Тани появился поклонник.

Вспоминаю вид соседки и холодею: вот что мне показалось странным! Раньше тётя Таня не особо обращала внимание на свой внешний вид, а сейчас всё изменилось. Волосы взлохмачены, но подкрашены. Когда соседка потирала заспанное лицо, я отметила красивый маникюр, а полупрозрачная кружевная сорочка под халатиком была хоть и длинной, но весьма фривольной для её возраста. Сглатываю и виновато посматриваю на Леську. Сестра откровенно смеётся:

— Говорят, он весьма обеспеченный. Тётя Таня преобразилась за время отсутствия Вани, помолодела и похорошела. Вот что с людьми делает любовь!

На кухню заходит мама, ставит на мойку пустой стакан, я спрашиваю:

— Мам, у тёти Тани появился мужчина?

— Я же тебе рассказывала, — включая воду, ворчит мать. — Вот никогда не слушаешь! Ещё когда Татьяна в Уфе работала, голову потеряла от любви к симпатичному офицерику. Но женат он был, потому и попросила начальника о переводе. В Уфе и платили хорошо, и квартира была. Всё бросила! Не смогла семью разбить, хотя Василий готов был уйти к ней.

— Так этот Василий, — догадываюсь я, — и есть тот симпатичный офицерик?

— Жизнь, доченька, всё расставляет по местам, — вытирая руки полотенцем, улыбается мама. — Василий всё равно развёлся, уж не знаю почему. Долго он Таню искал. Она ведь и фамилию сменила…

— Зачем? — удивляюсь я и быстро переглядываюсь с сестрой. Судя по её приоткрытому рту, она едва сдерживается, чтобы не поделиться догадкой. Я опережаю: — Скрывалась, потому что забеременела от него?

— Всё сложно, — хмурится мать. Косится на дверь, понижает голос: — «Офицериком» я его именовала, потому что прозвище такое Танька ему придумала. Чтобы никто не догадался о настоящем статусе её любимого. Если бы узнали о его связи на стороне, и из партии бы выгнали, да и звёзд бы лишили. Тогда с этим было строго. Честь офицера! А Татьяна на аборт не решилась. — Мама мрачнеет и добавляет тише: — И слава Богу! Не рожая — на аборт. Могла бы вообще никогда не забеременеть. Конечно, было тяжело. Зато вот Ванька вырос богатырь! Глаз радуется!

Смотрю на маму и понимаю, что они с папой много лет поддерживали нашу соседку и материально, и морально, и, по сути, были тёте Тане единственными родственниками. Хоть и не по крови. Молча поднимаюсь и обнимаю мать, к нам присоединяется Леська.

— Какая ты умненькая и добренькая, наша мамочка!

Все смеёмся. Тень подозрений рассеивается: ботинки в коридоре принадлежат тому мужчине. Я собираюсь на работу и, выслушивая причитания мамы, весело улыбаюсь:

— Я хорошо себя чувствую! Отдохнула и выспалась. Кстати, Симон Лазаревич просил передать, что я очень похожа на тебя в молодости. — Посматриваю на маму хитро: — Но ты была ещё ярче! Будто садовая роза.

— Ой, да что ты говоришь, — смущается мама. Прижимает ладони к горящим щекам и косится на дверь родительской спальни. — Какая глупость!

— Вот именно, — вдруг слышу голос папы. — Твоя мама не какая-то там сорванная роза, которая увянет через неделю. Она как сортовой виноград!

— Это как? — прислоняюсь к косяку и смотрю на отца. — Терпкая и сладкая?

— Ох, дочка, — закинув руки за голову, улыбается отец. — Не все ответы на поверхности, не всё в жизни так просто! Твоя мама как виноград потому, что в надёжной и крепкой семье, будто в дубовой бочке, она с каждый годом становится выдержанней и дороже!

— Да что за комплимент такой? — отмахивается мама.

— А мне понравилось, — высовывается из-за её спины Леська. — Ум-м… Мамочка как дорогое вино! Папочка пьянеет от одного вида.

— Алкоголики! — с наигранным недовольством разгоняет нас мама. — Тунеядцы!

— Но-но, — уворачиваясь от полотенца, смеюсь я. — Попрошу без наговоров! Лично я иду денежку для семьи зарабатывать. Смотрю на сестру: — Подвезти?

— А счастье было недолгим, — вздыхает сестра и, желая вернуть владение машиной, с надеждой поглядывает на мать: — Мам, это нормально, что она из реанимации сразу в суд?

— Для её профессии в самый раз, — бурчит отец, снова утыкаясь в газету. — Сама выбрала, пять лет пахала юристом, бралась за такую грязь, на которую другие и смотреть брезговали, сутками не спала. Лучше бы танцам дальше училась, была бы польза.

— Спасибо, папа, — качаю головой. Отец не упускает случая напомнить, что я не послушалась когда-то его и выбрала профессию денежную, чтобы вытянуть семью из нищеты, а не пошла по зову сердца. — Мне моя жизнь очень нравится.

Отец молчит, я киваю маме и с нежной иронией уточняю:

— На обратном пути вина купить?

Чем заслуживаю ещё один шлепок полотенцем по пятой точке. Получив ускорение, со смехом иду к входной двери. В коридоре нос к носу сталкиваюсь с незнакомым мужчиной. Тот бросает на меня такой взгляд, что мне кажется, рентген в больнице заметно уступает этому человеку в проницательности. Даже Леся на минуту замолкает, спрятавшись от бравого военного за моей не особо широкой спиной.

— Это он, — шепчет сестра мне на ухо.

А то я сама не понимаю, что человек в скромном, но тщательно выглаженном костюме, армейских ботинках и с великолепной выправкой тот самый, от кого некогда убежала тётя Таня. Отец Ивана.

***

Сижу за столом и, пересчитывая папки перед собой, постукиваю ноготками по ноутбуку. Похоже, ночую я сегодня на рабочем месте. С одной стороны, плюс — мысль о том, что придётся выходить вечером одной, заранее вселяет ужас. Оставил в моей душе след депутат Мершиков, и я не знаю, когда сотрутся эти чёрные отпечатки.

С другой стороны, минус — родители будут ворчать неделю, я же только что из больницы выписалась. Вспоминаю, как обиженная Леся отдаёт мне ключи от моей малышки, и в предвкушении, как сестра обрадуется подарку на день рождения, на душе становится светлее. В принципе, если взять путёвку на десять дней, а машину не с автоматом, то я впишусь в накопленную сумму.

Перебираю папки, когда при взгляде на одну из них, волосы на затылке стягивает льдом.

— Люда! — кричу так, что подрывается не только помощница, но и все, кто находился в приёмной. — Это что такое?!

— Так это, — прячет глаза помощница, — Родионова же в отпуске. Её дела на вас отписали. Я говорила, что вы нездоровы, но…

— Нет, — отмахиваюсь я и стучу ногтем по надписи: — Дело об утечке хлора на закрытом заводе? Разве его подняли?

— Апелляция, — облегчённо выдыхает помощница. — Там новые доказательства и свидетели. Дело снова открыли.

Она радуется, что я не собираюсь плеваться ядом на нечеловеческую загруженность, и быстро ретируется. Я же листаю дело. Как вовремя обратились в суд родственники погибших! Мершиков пропал, никто не заткнёт рот прессе, никто не подкупит свидетелей, не наймёт адвокатов. По спине ползут противные мурашки. А я ещё на Ваню думала. Стоп, Нина! Факты и только факты.

Открываю ноутбук и забиваю в поиск название части, набираю указанный на странице номер, слушаю приветствие и прошу возможности поговорить с одним из служащих. Представляюсь.

— Извините, Нина Ивановна, — слышу вежливый, но холодный ответ, — мы не можем вам помочь. Если Иван Ермолаев проходит свидетелем по важному делу, просим обратиться с официальной просьбой, тогда мы рассмотрим возможность…

Дальше уже не слушаю, прощаюсь, отрываю почту. Бумажка, на которой размашистым почерком тёти Тани написан мейл, лежит рядом. Набираю:

«Привет, Ваня!»

Стираю, набираю:

«Добрый день, Иван Васильевич».

Зависаю над ноутом, теряюсь в мыслях, в дверь заглядывает Люда:

— Я на обед.

Киваю и набираю следующую строчку:

«Мне необходимо с тобой поговорить. Можем ли мы…»

Снова замираю. Можем что? Самоволка? Или мне приехать в часть и потребовать встречи с якобы свидетелем? И зачем, чёрт возьми, мне нужно с ним видеться? Тот мужчина, что спас меня, мог быть кем угодно. Ясно лишь одно — это очень хороший человек. Спас, помог, сам не воспользовался… даже одежду раздобыл! А то, что машину не поставил у подъезда, ещё не означает, что ему было известно про камеру. Если бы я знала лишь номер квартиры, тоже могла подъехать к другому подъезду и бегать искать нужный. Не будешь же переставлять машину каждый раз? Вот бы поблагодарить этого человека!

Вздыхаю, закрываю ноутбук и вздрагиваю. Напротив меня сидит бородатый мужчина с лицом, которое полускрыто капюшоном. Когда он успел войти? Как я его не заметила? Нет! Как он умудрился проникнуть в здание без разрешения?! Любой посетитель проходит целый ряд обязательных процедур, если это не депутат Мершиков.

— Чёрный плащ, — бормочу себе под нос фразу из старого мультика, который Леська в детстве могла смотреть сутками напролёт. А так как мы жили в одной комнате, то я выучила его практически наизусть. — Только свистни — он появится.

На полускрытом лице незнакомца появляется улыбка. Сердце моё ёкает.

— Кто вы? — Он молчит, лишь белые зубы сверкают. Я медленно вздыхаю и строго произношу: — Я благодарна вам за помощь, но всё же это здание не то место, куда может заходить каждый, кто хочет. Представьтесь, пожалуйста, и расскажите, что за дело привело вас ко мне.

Может, пришёл за вознаграждением? На мгновение сдерживаю дыхание и киваю: он заслуживает его. Придётся взять Лесе другую машину. Может, подержанную иномарку?

Незнакомец поднимается и, шагнув к моему столу, опирается об него, нависает надо мной.

— А ты ничуть не изменилась.

При звуке его хриплого голоса я забываю, как дышать. Шепчу одними губами:

— Ваня…

Вскакиваю и, протянув руку, стягиваю с его головы капюшон.

— Ваня! — тихо ахаю. — Это на самом деле ты!

А вот он изменился. Некогда задорное мальчишеское лицо потемнело и осунулось. Провожу кончиками пальцев по выделяющимся скулам, Ваня замирает и прикрывает веки. Отдёргиваю руку, будто обжегшись: что я делаю? Ваня одним прыжком перемахивает стол и сжимает меня в объятиях. Зарываясь в мои волосы жёсткими пальцами, шепчет:

— Как же я соскучился!

Я судорожно втягиваю воздух: от Вани пахнет так же, как от моего отца. Когда-то давно папа возвращался из командировок, и я, уткнувшись в его болотного цвета рубашку, вдыхала острый запах кирзовых сапог, дыма и дизеля. Всё внутри начинает трепетать, ноги становятся ватными, одно лишь прикосновение сметает монолитную стену, которую я старательно возводила одиннадцать месяцев так легко, словно она бумажная.

— Я тоже, — вырывается у меня.

Сколько раз я убеждала себя, что это была самая обыкновенная «случайная связь», и почти ведь поверила в это. Почти… Губы Вани накрывают мои, и я ощущаю горьковатый вкус поцелуя. Обветренные губы мужчины слегка царапают мои, а по тёмной загорелой коже медленно прокладывает путь одинокая слеза.

Судорожно втягиваю воздух, замираю, словно на мгновение погружаюсь в прошлое, когда Ваня вот так же жадно целовал меня в нашу первую и последнюю ночь. Закрываю глаза, обнимаю его за талию, ощущаю под пальцами каменные мышцы. Ого… Раньше Ваня был худощавым парнем, а сейчас я в объятиях человека, чей торс напоминает железную броню.

Поцелуй становится всё настойчивее, рваное дыхание Вани обжигает мне губы, когда мужчина опрокидывает меня на стол и накрывает своим телом. Ощущая его ладонь на своей груди, шепчу:

— Что ты делаешь? Мы не должны…

— Так останови меня, — слышу в ответ хриплый шёпот.

Внутри всё сжимается, словно лава разливается внизу живота, лоно пульсирует. Ваня рывком задирает мою рубашку, проникает пальцами под бюстгальтер, и от его горячих прикосновений к моей груди плавится вся моя решимость остановить его. Слова застревают в горле, вырывается лишь стон. По телу пробегают острые молнии предвкушения, ноги дрожат, обессиленная, сдаюсь под напором Ваниных ласк.

Задираю его толстовку, провожу ладонями по мускулистой спине. Хочется увидеть его обнажённым, полюбоваться, словно хищным поджарым зверем. Мышцы Вани напрягаются под моими пальцами, перекатываются под гладкой кожей. Всё во мне закипает, дыхание перехватывает, и от осознания, что всё это неправильно, ещё сильнее кружится голова. Адреналин будоражит кровь, желание разрывает реальность, и она оседает туманными клочками вокруг меня.

— Ваня, — дрожа всем телом, шепчу я. — Это неправильно, это преступление…

— Какая же статья? — выдыхает мне в губы Иван.

— Развращение малолетних, — шепчу я и тут же задыхаюсь от его бесстыдной ласки.

Рука Вани уже под моей юбкой, трусики спущены, и пальцы мужчины проникают в моё лоно. Я слышу влажные звуки и зажмуриваюсь от стыдливой неги: кажется, я сейчас достигну пика лишь от поглаживаний. Сладкое погружение вызывает дрожь по всему телу, Ваня вынимает пальцы, подносит к своим губам, и от его тёмного порочного взгляда у меня замирает сердце. Он невероятен! Я лишь второй раз с Ваней, а все мужчины превратились в безликие тени. Только он, только его прикосновения, только его запах и движения…

Изнывая от нетерпения, обхватываю талию мужчины ногами так, что его напряжённый член упирается мне в промежность, и между нами лишь тонкая ткань. По телу пробегает судорога, и я, откинув голову, задыхаюсь от сладостного пика. Ваня хрипло смеётся, напоминая существо из преисподней: ему нравится, что я кончила, лишь потёршись о его достоинство. Взгляд Ивана, казалось, прожигает меня насквозь.

Слышу хриплое рычание, едва понимаю слова:

— Ты ждала меня?

— Нет, — признаюсь честно. — Я пыталась тебя забыть…

— Получилось? — мягко двигаясь, уточняет он низким голосом.

Ощущая, как трётся о ещё пульсирующую после оргазма промежность его окаменевшее от вожделения достоинство, едва перевожу дыхание. Ваня нарочито медленно расстёгивает блузку, сдвигает бюстгальтер. По телу пробегают молнии, кончики пальцев немеют, соски твердеют. Выгибаюсь нетерпеливо навстречу, шепчу:

— Ваня, умоляю… Я сейчас рассыплюсь, как уголёк.

— Скажи мне, — водит он по моим губам кончиками пальцев. — Скажи, что я хочу услышать.

Ощущаю на губах солоновато-сладкий вкус и дрожу от нетерпения. Едва владея собой, смотрю на стену. Перед глазами пляшут разноцветные круги, я едва понимаю, куда показывают стрелки на круглых часах. Кажется, до окончания обеда несколько минут. Или несколько часов… Или целая жизнь, наполненная покачиванием волн удовольствия и ощущением жёсткого, но такого желанного тела в безумной близости.

— Хочу тебя, — сдаваясь, шепчу бесстыдно. — Так сильно, что, кажется, я просто умру, если ты немедленно не войдёшь в меня. Хочу ощутить наполненность тобой, твои движения, резкие толчки, ласки на грани безумия, хочу раствориться в тебе, потеряться, слиться…

Ваня порывисто прижимается ко мне, выбивая воздух из лёгких. Накрывает мой рот жадным поцелуем и, сминая губы, проникает нетерпеливо языком. Одним рывком раздирая трусики, с силой прижимает меня к столу и замирает, взгляды наши встречаются. Едва дышу, сердце забывает, как биться. Я смотрю в знакомые и чужие глаза Вани, тону в них без надежды спастись.

Ваня отстраняется на мгновение, вынимает из кармана небольшой квадратик и по-звериному разрывает упаковку зубами. Когда он нервно расправляет презерватив на твёрдом с выступающими венами члене, я замираю от восхищения. Страсть в концентрации, безумие в кубе: руки его дрожат, губы кривятся, грудь вздымается. Желаю увидеть его без одежды, не могу терпеть. Я уже отступила и сдала бастионы — смысл сдерживаться? Подаюсь к нему и стягиваю его толстовку через голову.

Ваня встряхивается, ловит мой восхищённый взгляд и с тихим стоном замирает, даже, кажется, дышать перестаёт. Я медленно провожу кончиками пальцев по чётко очерченной линии его подбородка, опускаюсь к груди, вырисовываю замысловатые узоры. Хочу ощущать Ваню, видеть его, дышать им. Подаюсь ещё ближе и утыкаюсь носом в мягкое местечко между плечом и грудью. С наслаждением вдыхаю терпкий мускусный аромат. Едва не плавлюсь от одного запаха желанного мужчины. С трудом отстраняюсь и опускаю ладони на бока Вани.

Любуясь прекрасным поджарым телом, провожу указательным пальчиком по бороздке между рельефными мышцами. Вспоминаю, что это называется «пояс Аполлона», судорожно втягиваю воздух. Пока ласкала тело Вани, я забыла, что нужно дышать. И как я не замечала, что парень настолько совершенен? Да его в рекламе нижнего белья бы с руками оторвали. Впрочем, руки там не важны, а вот…

Провожу кончиками наэлектризованных пальцев по восхитительной дорожке тёмных волос, которые, словно путеводная нить, манят меня к выходу из лабиринта моих страхов и сомнений. Обхватываю всей ладонью напряжённый член и тихонько тяну к себе. Ваня постанывает и подаётся вперёд, его головка касается моего лона, но замирает. От нетерпения я двигаю бёдрами, сама насаживаясь на член, и не сдерживаю крика.

Ваня, опираясь на стол дрожащими от возбуждения руками, нависает надо мной, но не двигается. По лицу его пробегает судорога. Слышу глухой, похожий на рычание голос:

— Нина, я плохой. Я стал совершенно другим человеком. Мне стыдно признаться тебе в том, что я делал.

Замираю и смотрю Ване в глаза. По его щеке ползёт слеза, влажно прячется в бороде.

— Примешь ли ты меня, — ещё тише спрашивает Иван и опускает лицо, — такого?

— Мы справимся, Ваня, — едва дыша от возбуждения, шепчу я и, приподнявшись, целую его мускулистую грудь. — Что бы ни толкнуло тебя на этот шаг, я… помогу выкарабкаться!

Ваня со стоном наваливается на меня, и я взрываюсь, наполняюсь, распадаюсь на клочки тающего тумана. Меня нет, остаётся лишь размеренное движение и напористая страсть, разрывающая нервы, обнажающая чувства, возносящая на небеса и толкающая на самое дно пропасти.

Обнимаю его влажное от любовного пота тело, собственнически впиваюсь ногтями, шепчу глупости и, постанывая, стремлюсь податься навстречу каждому нетерпеливому толчку мужчины. Принимаю его жадно, отпускаю с неохотой, лишь для того, чтобы снова вобрать и, замерев на миг, рассыпаться на миллиард светящихся точек. Дыхание становится рваным, тяжёлым, в ушах шумит, перед глазами пляшут разноцветные огоньки. Вспоминаю легенды о феях и тихо хихикаю.

Ваня, тяжело дыша, смотрит напряжённо, но вопроса не задаёт. Объясняю сама:

— Светлячки перед глазами крылышками машут. Подумалось, что, наверное, так и привиделись людям феи.

Ваня усмехается и качает головой:

— Нина, ты всегда любила рассказывать сказки.

— Я их терпеть не могла, — возражаю со смехом. — Но приходилось. Ты никак не засыпал, пока я не придумывала очередную историю. — Шутливо колочу его по могучей груди. — Вот же несносный мальчишка! Сказки из книжек тебя не интересовали.

— Потому что я всегда любил только то, что связано с тобой, — горячо шепчет и снова прикипает к моим распухшим губам.

Тут раздаются голоса в приёмной. Я вздрагиваю и, отпихнув Ваню, валюсь на пол. Одёргиваю юбку, понимаю, что от трусиков мало что осталось, и зло шиплю. Сердце тяжело бухается в рёбра, горло перехватывает паника. Ладно, если Люда меня застанет, можно пережить. Но если там посетители… Зажмуриваюсь, представляя все круги ада.

Ваня заглядывает под стол и заговорщически подмигивает:

— Не бойся, я запер дверь.

— Как? — теряюсь я и тут же возмущаюсь: — Откуда у тебя ключи?

Он загадочно приподнимает правую бровь и протягивает руку. Выбираюсь из-под стола и замираю в восхищении. Ваня улыбается, а я, осознав, что снова любуюсь его совершенным телом, резко отворачиваюсь.

— Одевайся побыстрее, — велю тихо. — Надо придумать, как тебя спрятать.

— Не надо, — от жаркого шёпота у самого уха вздрагиваю и передёргиваю плечами. — Меня тут и не было.

Между ног снова становится жарко, низ живота сладко тянет. Я бы так хотела продолжить. Закусываю губу и мотаю головой: да приди же в себя! С должности вылететь захотела? Столько лет коту под хвост! Соберись и придумай, как помочь парню. Что бы его ни вынудило дезертировать из армии, надо поддержать. Возможно, над Ваней издевались сослуживцы или же (что вероятнее всего) вышестоящие офицеры. Иначе такой сильный мужчина не сломался бы. Что-то серьёзное произошло.

— Сегодня же пересмотрю все дела… — говорю взволнованно я.

Ваня прижимает мне палец к губам, не удерживается и, убрав руку, целует. С сожалением отстраняется и кладёт ладонь на стол, точнее, на синюю папку. Я моргаю: эта ещё откуда? Её точно не было!

— Просмотри сначала одно, — тихо шепчет Ваня и улыбается, но глаза светятся грустью. — Уверен, ты сможешь правильно это использовать.

Направляется к двери, открывает её (вечно скрипящую!) невероятно тихо и, когда в кабинет врывается растрёпанная Люда, прикладывает палец к губам и выскальзывает в приёмную. Моя помощница бросается ко мне и хватает за руку:

— Вы слышали новости?

Я растерянно смотрю на Люду: вечно любопытная как сорока, приносящая жареные новости на рыжем хвостике… Она что, даже не заметила Ваню?! Звонит сотовый, я смотрю на крайне взволнованную помощницу, которую так и распирает от желания поведать мне нечто умопомрачительное, быстро отвечаю по телефону:

— Лесь, я перезвоню. Мне некогда…

— Ты на кой удалила видео?! — зло перебивает сестра.

— Какое видео? — не понимаю.

— С камеры Митюговой! — раздражённо рявкает Леська. — Ведь только спеца нашла, который смог бы приблизить лицо твоего самаритянина, улучшить до узнаваемости, а ты… И у тётки Риты тоже записи не сохранились, Дашка в истерике сожгла и камеру, и карты памяти! А я, между прочим, деньги нехилые спецу уже заплатила.

Отключаюсь не дослушав. В голове сумбур (только сложившиеся пазлы вновь распадаются), а за руку нетерпеливо тянет Люда.

— Нина Ивановна, вы не представляете, что произошло!

Возбуждённая помощница машет руками, едва не задыхается, спеша рассказать последние новости. Я, как обычно, не слушаю: какое мне дело, кто с кем и где? Гораздо больше меня волнует, куда делась запись. Я точно не удаляла её с Леськиного телефона. Возможно, случайно нажала на что-то, когда брала сотовый сестры, чтобы показать видео соседке? И зачем вообще схватила? Всё равно ведь не стала нервировать женщину, которая искренне считает, что сын служит в Алтайском крае.

Вспоминаю, как только что с Ваней… вот на этом столе… занималась неистовой любовью, и по телу тут же словно ток пробегает. Как же парень хорош в сексе! Пытаясь скрыть участившееся дыхание, прижимаю ладонь к губам. Люда понимающе кивает:

— Вот и я в шоке! А что, если Фёдора Петровича похитили?!

Вздрагиваю, смотрю внимательно.

— Что? Похитили? Мершикова?!

— А что? — с энтузиазмом отвечает помощница. — Не просто же так то самое дело снова подняли. — Оглядывается воровато и шепчет: — Ну, с хлором. Какая изощрённая месть! Вы же помните, кто распространял слухи об участии депутата в том деле.

— Слухи, — резко обрываю я Лиду, — как ты выразилась. А мы располагаем фактами и следуем закону. Кстати, о законе. Где протокол заседания? Я как пришла, попросила. Или мне до следующего ждать?

— Сейчас всё будет, — белозубо улыбается помощница, но веселья в её глазах нет.

Разворачивается, выскакивает из кабинета и хлопает дверью. Усмехаюсь горько и смотрю на потёртую синюю папку. К горлу подкатывает ком: вся моя интуиция буквально верещит, что лучше не открывать, но в ушах так и звучит хриплый голос Вани: «Уверен, ты сможешь правильно это использовать». Никакой уверенности в этом я не ощущаю. Страх сжимает грудь ледяными тисками.

Мершиков подстроил всё так, чтобы я точно села к нему в машину. Знал, что буду до последнего пытаться образумить его. Жаль, что я не подозревала, насколько сильно он стремился подмять меня под себя, а ведь методы депутата не были для меня загадкой. Но что толку корить себя за наивность! Прошлого не исправить, но его можно проанализировать и найти выход в настоящем. А ещё лучше взять на вооружение, чтобы в будущем избежать возможных ловушек.

Ловлю себя на мысли, что их не будет. И опять будто голос Вани слышу: «Он никогда не причинит тебе вреда». Что он хотел этим сказать? По шее ползёт противный холодок. Смотрю на папку и сжимаю челюсти: возможно, там ответы на все мои вопросы. Но открывать не хочется. Спрашиваю себя почему, и сама себе не могу признаться. Я очень боюсь, что мои худшие опасения верны.

Вспоминаю, что тогда случилось. Да, всё как в тумане, но… Вот бородатый спаситель и распластавшийся на асфальте водитель. Мершикова я не увидела. Ваня сказал, что не нужно смотреть. Сжимаю вспотевшие ладони в кулаки и мотаю головой.

— Нина, соберись! — шепчу. — Да, к Ване у тебя особое отношение, но придётся представить худшее и идти от него к лучшему. — Внушение не помогает. Усмехаюсь: — Что? Другим советовать проще?

Со стоном опираюсь грудью на стол. Ладно, посмотрим в лицо своим страхам, чтобы знать, как помочь Ване при самом плохом раскладе. Чего же я боюсь? Того, что он сбежал из армии и вернулся в родной город. Живёт где-нибудь в подвале, чтобы не нашли… Начальник части не афиширует побег, значит, там произошло нечто гадкое. Настолько, что честный и ответственный парень совершил серьёзное нарушение. Тогда понятно, почему даже мне не дали поговорить с солдатом по телефону.

Выдыхаю: первый мой страх. Второй ещё кошмарнее. Допустим, Ваня убил водителя и Мершикова. Чтобы замести следы, трупы спрятал в одном месте, а машину сжёг на закрытом заводе. Этим он отвёл подозрения от меня и себя да намекнул на дело, о котором никто не говорил вслух, но шептал каждый. В груди болезненно покалывает. Я не хочу видеть в Ване убийцу! Мог ли он совершить преступление? Возмужавший, окрепший, с хищным взглядом и резкими движениями, он из пластичного танцора превратился в непредсказуемого зверя.

Но если так, то это он стёр записи с камер. А охранник? Это был третий страх, который практически уничтожал любую надежду на благополучный исход дела. Если Ваня сделал укол Павлу, то, значит, парень связан с наркотиками. И тогда все его поступки становятся объяснимы и ужасны до леденеющих рук. Потому что Ваня не похож на наркомана, а вот на наркодилера… Зажмуриваюсь и сжимаю челюсти до боли в зубах. Я видела таких немало: жестоких, циничных, не ценящих ничью жизнь, кроме своей. Даже от предположения, что Ваня стал таким же, кажется, во мне что-то умирает.

Мотаю головой: нет! Не мог сын невероятно доброй женщины и выдающегося офицера пасть так низко. Хоть сердце изо всех сил сопротивляется жуткому предположению, мозг работает, как оперативная система. Номера статей Уголовного кодекса, похожие дела. Штрафы, сроки лишения свободы или часы исправительных работ. Не так всё страшно. Но вот убийство… Одёргиваю себя: нет трупа — нет убийства. Да и Люда что-то там о похищении говорила.

Сажусь в кресло и открываю ноутбук. Лучше узнать всё из новостей, чем полагаться на «два раза сломанный телефон», то есть свою помощницу. У Люды страсть к сочинительству, постоянно приходится следить, чтобы она не добавила сочных подробностей в сухие тексты протоколов. Ей бы романы писать! Женские.

Рассказ помощницы похож на репортажи в новостях примерно так же, как любовный роман на детектив. Люда обрисовала Мершикова, как несчастного мужа беременной женщины, которого жестоко подставила, а, возможно, и похитила брошенная любовница. Хмыкаю и гадливо кривлюсь, читая новости. Да кому он нужен? По-женски я сочувствую Светлане, но она сама изо всех сил цеплялась за Мершикова. А та вторая? Она просто бросила депутату деньги, которыми тот хотел уладить «недоразумение», в лицо! После «недоразумения», произошедшего со мной, я бы и сама бросила, только что-нибудь потяжелее. Например, обвинение в попытке изнасилования. Только доказать не получится. Закрываю ноутбук и, опираясь локтями на стол, прячу лицо в сложенные лодочкой ладони. И вновь образ Вани расползается клочками тумана. Вырывается стон:

— Что же на самом деле происходит?

Решительно беру сотовый и набираю номер безмерно уважаемого мной оперативника. Мужчина честен и прямолинеен до крайности, потому и не двигается по карьерной лестнице. Зато я точно уверена, что его мнение никто не купит, оно будет непредвзятым.

— Степан Деомарович, добрый день, — говорю вполголоса. — Можно узнать, кто проводил обыск на закрытом заводе по производству хлора? Хм… Этим верю. Если неофициально, сколько «товара» там обнаружили? — Слышу ответ и подскакиваю: — Сколько?!

Сотовый выпадает из моих ослабевших пальцев. Я не знаю, радоваться мне или нет. Понимаю одно: укол охраннику сделал не Ваня.