Глава 4

— Ниночка, тебе что, больше всех надо? — противным писклявым голоском уточняет судья и высокомерно улыбается.

Смотрю на Розу Игнатовну и едва сдерживаюсь от гнева. В областном суде все под её невысоким каблучком «рюмочкой», и при случае женщина никогда не упускает возможность ввернуть этот самый каблучок в горло и работникам других судов. А при её значительном весе и необъятном телосложении выглядит это страшно. Но я не из тех, кто легко поддаётся «судье в законе», как за глаза называют Розу.

— Ты же с Фёдором Петровичем… — она улыбается ещё шире, — …в особых отношениях.

Чего стоит остаться неподвижной и не обрушить на идеальную причёску Розы… красующиеся на столе розы. Причём вместе с тяжёлой стеклянной вазой. Сама же заставляла меня принимать этого змея ползучего, грозила, чем могла, от лишения премии до снятия с должности. Да, я не из тех, кто легко поддаётся, однако же в конце концов и мне приходится сдаваться. Другие тут не работают. А у меня отец в отставке, мать на копеечной зарплате и сестра с розовой мечтой о мерседесе. Благо не розовом.

— Первая пострадаешь, если я сделаю то, о чём просишь, — железным тоном, уже не улыбаясь, добивает Роза.

Сжимаю папку и рычу:

— Дело всё равно снова открыли!

— Вот и хорошо! — восклицает Роза и любуется на украшенную широкими золотыми перстнями пухлую кисть, которой позавидовала бы и Кустодиевская купчиха. — Значит, тебе есть чем заняться, вместо того чтобы донимать меня глупостями! Там, насколько я помню, десятки выживших пострадавших.

— Глупостями? — сквозь зубы переспрашиваю я. — А как насчёт тех, кто не выжил?

— А это, — Роза подаётся вперёд и, опираясь тестообразной грудью на стол, смотрит на меня исподлобья, — не твоя юрисдикция, деточка! Вот дорастёшь. Нет. Если вдруг дорастёшь, тогда и поговорим.

Вылетаю из кабинета ошпаренной кошкой и прижимаюсь потной спиной к холодной стене. Меня трясёт, хочется плакать от бессилия. Не знаю, Ваня, откуда у тебя эти свидетельства, но зря ты мне их отдал. Ничего я не могу! Всхлипывая, запрокидываю голову и смотрю на белоснежный потолок. Мимо проходят люди, никто даже не оборачивается. Все привыкли к слезам в этом коридоре. Но я не доставлю Розе такого удовольствия! Стираю капли и сжимаю синюю папку: ещё не конец! Не получилось штурмом, устроимся в засаде.

Звоню Степану Деомаровичу:

— Можно с вами встретиться?

Да, признаюсь, люблю короткие пути. Всё же я не смогла удержаться на краю, переступила черту цинизма и сейчас осознавала это. Вместо того чтобы поговорить с этими людьми, которые некогда изменили свои показания, или отдать папку Степану, я ринулась в областной суд. Что это? Захотелось ощутить себя вершителем судеб? Мало той ноши, что уже на моей шее денно и нощно? Захотела не только решать, быть человеку женатым или нет, ещё и на свободу покушаюсь? Самой от себя смешно!

Присаживаюсь на жёсткий стул в кабинете Рогова и молча протягиваю папку. У невысокого, слегка полноватого мужчины его большие карие, как у игрушечного медвежонка, глаза едва не выскакивают из орбит:

— Ниночка, откуда это?!

— Сорока на хвосте принесла, — хмыкаю я.

— Сорока, судя по всему, или бронебойная, или несметно богатая, — ухмыляется Степан.

— Ни то, ни другое, — вздыхаю. — Впрочем, я сама не понимаю, какая она теперь.

— Отставим пернатое в покое, — отмахивается оперативник и смотрит хитро. — Раз птица не стала шантажировать кое-кого этой стопочкой, это нам же на руку. Что же вы хотите за столь щедрый жест?

— Вы невероятно проницательны, — улыбаюсь виновато. — Я хочу узнать все детали дела об обнаруженных на заводе Мершиковой наркотиках.

— Для вас же не секрет, — ухмыляется тот, — что гражданка Мершикова под домашним арестом и ей предъявлены обвинения? Хранение наркотиков в особо крупных размерах. Что же ещё вы хотите знать?

— Степан Деомарович, — холодно улыбаюсь я, — вы же не заставите меня передумать? — Подаюсь вперёд и спокойно предлагаю: — Давайте начистоту! Мершиков записал завод на жену, и Светлана наверняка ничего не знает о наркотиках.

— Раз начистоту, то не будем лгать самим себе, — перебивает оперативник. Он тут же превращается из милого темноглазого мишки в голодного тигра. — Гражданка Мершикова не так уж чиста, как вы думаете, Нина Ивановна. — Протягивает мне лист. — Вот что нашли в детской комнате.

Я хватаю ртом воздух, не в силах поверить прочитанному. Да, по сравнению с находкой на заводе это мелочи, но явно не пятнадцать суток ареста. Поднимаюсь и сухо киваю оперативнику:

— Спасибо. Всё хуже, чем казалось.

— Я позвоню, если будут новости, — снова превращаясь в милого медвежонка, обещает Степан Деомарович. — Надеюсь, это станет достойной… благодарностью вашей щедрости.

Иду, толкаюсь среди людей, ощущаю запах смазки для оружия и кисловатый дух несвежих бронежилетов. Оказавшись на улице, бреду в сторону небольшого парка. Скинув туфли, усаживаюсь прямо на мягкую траву, рассеянно наблюдаю за пинающим разноцветный мячик малышом.

У меня в голове не укладывается, как могла Светлана прятать наркотики в спальне своей дочки. Выходит, я совсем не знала эту женщину. Сочувствовала ей … Даже предлагала нанять Женьку, чтобы та помогла избавиться от жестокого и неверного мужа. Но Светка твердила: «Люблю — не могу», всё прощала. А потом снова названивала мне по ночам да рыдала в трубку, когда муж приходил домой в стельку пьяный и в обнимку с очередной малолеткой.

Мысль о том, что Света сидит на игле, сводит с ума. Она же на седьмом месяце! А Мершиков? Если это он подсадил жену, то… Как же такого гада земля носит? Усмехаюсь горько: зато понятно, почему не уходила. С иглы не слезают так просто. Несчастная женщина!

Чувствую сильные объятия и вздрагиваю.

— Это я.

Узнаю Ванин голос, и сердце замирает. Теплое дыхание щекочет ухо, сильные руки прижимают меня спиной к мужской груди. Не хочу двигаться. Прикрываю веки и на секунду представляю нас обычной парой. Одной из многих, что, держась за руки, гуляют по светлым дорожкам, теряясь во взглядах друг на друга и отдавая всего себя любимому без оглядки на чужое мнение.

Не знаю, что происходит с моим сердцем, почему оно так тянется к молодому парню. Может, проснулся материнский инстинкт? Или же хочется ощутить себя молодой беззаботной девчонкой, которая не продавала десятилетие жизни в обмен на деньги и высокую должность? Которая ещё не перестала жить, не перестала верить, не перестала ждать любви? Но тогда я бы обращала внимание и на других молодых парней моложе, но все они кажутся мне детьми. С ними даже поговорить не о чем. Только в Ване я вижу мужчину.

Молча наслаждаюсь его объятиями, а вдруг это последний раз? Кто знает, что будет завтра. Как же приятно ощущать тепло и заботу, упиваться ласками, принимать страсть и самой растворяться в необузданном желании! Но полностью расслабиться не могу. Спрашиваю себя: можно ли пользоваться молодым соседом, насыщаться им, убеждая себя, что это любовь? Или же стоит прекратить отношения, пока всё не зашло слишком далеко? Даже если бы не жизненные обстоятельства и настораживающие события, которые не дают нам открыто выражать свои чувства. Время не обманешь! Когда Ване исполнится тридцать, мне стукнет сорок. Дальнейшее и представить страшно.

— О чём задумалась? — тихо спрашивает Ваня.

— О том, что нужно найти хорошего доктора, — отвечаю честно. — Пусть пропишут мне таблетки… от тебя!

Он смеётся, прижимает меня к себе ещё крепче, спрашивает:

— Ты больна мной? — Выдыхает жарко в волосы. — Это хорошо. Я хочу, чтобы эта болезнь глубже проникла в тебя, завладела целиком и на всю жизнь.

По спине ползут мурашки, я вздыхаю. Спрашиваю тихо:

— Что случилось, Ваня? Расскажи мне, почему ты сбежал из части. Я смогу тебе помочь. Ты же знаешь, что я сделаю всё, что только возможно. Да и невозможное тоже.

— Знаю, — тихо отвечает он. — Но, прошу, не спрашивай пока ни о чём. Я и так дал тебе больше, чем мог. Поверь, так надо.

От его слов растёт раздражение:

— Дал больше, чем мог? Ты о той папке? Откуда она у тебя? Ваня, ты связан с наркотиками? И в тот вечер ты же следил за Мершиковым, да? Потому-то и смог спасти меня. Ты знаешь, где теперь Мершиков? Жив ли он?

— Зря я пришёл, — угрюмо отвечает Ваня. Прижимает меня, вдыхает так, словно запоминает запах моих волос, и шепчет: — Но я не имею сил оторваться от тебя! Нина, меня тянет к тебе как магнитом! Я сделал всё, чтобы быть как можно ближе. Но не могу ничего рассказать. Умоляю, потерпи всего месяц! Я вернусь, мы поженимся, и ты будешь первой, кто всё узнает.

Ваня поворачивает меня к себе и рывком прижимается к моим губам, так жадно, так нетерпеливо, будто странник в пустыне к спасительной влаге. Насыщается мной, наливается мной, дышит мной, да и я растворяюсь в этом непостижимом мужчине, от которого веет опасностью и тайнами. Кем он стал? И как мы сможем пожениться, если, как я догадываюсь, теперь находимся по разные стороны закона? Пока он помогает мне, поддерживает, но я-то знаю, что когда пройдёт эйфория любви, наступит неутолимая жажда. Что это будет? Жажда власти? Денег? Секса? С молодыми и красивыми…

Голова кружится, опираюсь ладонями о землю, сочная трава приятно щекочет запястья, тёплый ветер обдаёт ароматом сладкой ваты. Не сразу понимаю, что уже одна. Когда исчез Ваня, я не заметила. В один миг стало одиноко и холодно в этот солнечный день посреди всеобщего веселья.

Хмурюсь и подтягиваю колени, обнимаю их. Слова парня расстроили меня, дезориентировали ещё больше. Почему месяц? Если Ваня замешан в деле с наркотиками, то эта папка, как он и намекнул, не должна была ко мне попасть. Возможно, если она «всплывёт» в деле гражданки Мершиковой, то пострадает в первую очередь тот, кто передал сведения закону. По спине ползёт холодок страха. Ни на один вопрос Ваня так и не ответил. Но очевидно, что он каким-то образом связан с Мершиковым.

Звонок вырывает меня из размышлений.

— Нина Ивановна, через десять минут совещание, — сухо напоминает Люда. Девушка всё ещё дуется на меня.

— Собака злая женского пола! — подскакиваю я и, отряхиваясь от травы, несусь к машине. — Не могла чуть пораньше позвонить?

— Я на телефоне уже полчаса вишу. — Голосок Люды заметно дрожит, раздаётся всхлип. — Тут ещё новая ходуля от Роснина. И вообще…

— Скоро буду, — отключаюсь.

Помощница вовсе не обижена, она сильно расстроена. И понятно почему: этот Роснин уже всем в суде мозг вынес. На редкость вредный и дотошный дядька! Очередное ходатайство приволок, а я и так на Люду бросила все дела, чтобы решить вопрос о папке.

В машину влетаю с ходу, кидаю сумочку на заднее сидение, раздаётся странный глухой звук. Вздрагиваю и оборачиваюсь, а на меня уже прыгает незнакомец, зажимает тряпкой рот. Ощущаю противный резкий запах, перед глазами тут же всё плывёт, но я из последних сил впиваюсь ногтями в лицо гаду. Слышу вскрик, с удовлетворением думаю, что попала в глаз, и проваливаюсь в темноту.

***

— Ниночка! — всплывает из темноты знакомый голос. — Нина Ивановна… Ещё оботри!

Лица касается влага, холодит кожу, пахнет содой. Мотаю головой, моргаю, пытаюсь остановить плывущие пятна и понять, кто передо мной. Кашляю, в груди словно что-то застряло.

— Вот выпей, — хрипло выдыхает кто-то справа.

Взвизгиваю, перед глазами тут же проносятся кадры: салон машины, мужик, тряпка, кровь на пальцах. Вскакиваю, изо всех сил бью того, кто справа. Ощущаю на запястье жёсткую хватку.

— Тише, тише, — снова знакомый голос. — Вы в безопасности. В оперативном отделе… Нина!

— Степан? — узнаю говорящего. Выдыхаю облегчённо и, пытаясь откашляться, сиплю: — Степан Деомарович, что со мной?

— Вас отравили, — объясняет оперативник. — Миша, дай бутылку. И отпусти ты её, ещё синяки оставишь, болван! Нина, выпейте, это минеральная вода.

Послушно делаю глоток, спрашиваю сипло:

— Отравили? Чем? Кто? Зачем?!

— По порядку, — хмыкает оперативник. — Да отравили. Хлором. А зачем — вам придётся выяснять у того идиота, которого вы, дорогая наша суперженщина, превратили в одноглазого пирата. Но только уже после того, как его спасут.

— Идиота? — сипло переспрашиваю я.

Пытаюсь вспомнить, как выглядел нападавший. Нет, я его точно не знаю.

— А как ещё назвать человека, который напал на судью рядом со следственным отделом? Ребята услышали крик, бросились проверить. И как раз вовремя. Для мужика. Подвывающего кретина сразу отнесли в медблок, но док сказал, что глаз не спасти. Хорошо вы его.

— Судья? — оценивающе оглядев меня, хмыкнул Миша и, фривольно подмигнув, оскалился: — Что, этот парень не смог смириться с вашим решением? Решил отомстить?

Степан Деомарович цыкает на сотрудника, виновато улыбается мне:

— Простите, врач у нас один, и раз нападавший пострадал больше, то первую помощь оказали вам мы. Но вот-вот приедет скорая…

— Ну уж нет! — резко сажусь. — Никаких больниц!

Чёрт! Голова кружится, горло сжимает кашель, да ещё и лицо зудит. Отравили хлором? Снова закрытый завод и наркотики? Да что происходит? Сердце сжимает страх: а Ваня? Что с ним? Злодей выследил меня, значит ли это, что он видел Ваню? А что, если следили как раз за парнем? Ведь сосед отдал мне папку, которая перевернёт дело, пока Мершикова нет.

— Нина, — хмурится оперативник, — что за ненужное геройство? Вам обязательно нужно обследоваться, отравление хлором не шутки. Не хотите скорую, я сам вас в больницу отвезу.

— Всё нормально, — отмахиваюсь, чешу подбородок и слегка морщусь: — Пройдёт! Не сильно я и отравилась.

— И всё же, — настаивает Степан, но тут же расплывается в улыбке: — Вам ещё придётся столкнуться с… э… самоочищением организма. Удивительно, что вас ещё не тошнит.

— Нечем, — хмыкаю я. — Поесть некогда было. Впервые рада этому. Но подташнивает немного.

— Выпейте ещё минералки, — протягивает он бутылку.

Послушно пью, а сама пытаюсь понять, зачем кому-то понадобилось нападать на меня, да ещё так необычно. Не нож, не пистолет, не кислота. Холодею и поднимаю глаза на оперативника:

— Может, этот человек и не думал вредить мне?

— Ну да, ну да, — ухмыляется Степан Деомарович, — он решил сделать вам модную маску для кожи. Насильно. Лицо очень чешется? Вот, протрите ещё. Это вода с содой, помогает нейтрализовать хлор.

— Но хлор же не причинит большого вреда? — не сдаюсь я.

— Это вы скажите родственникам погибших, — мрачнеет оперативник.

Стискиваю зубы: как же быть? И тут звонит сотовый.

— Люда! — подскакиваю я, тянусь к телефону. — Совещание… Мне конец!

Степан Деомарович перехватывает смартфон, грозит мне пальцем:

— Забудьте о работе! Я уже созвонился с вашей помощницей и обрисовал ситуацию. А также с вашим руководством. — Оперативник добавляет с хищной ухмылкой: — Они согласились дать вам два дня отгула, лишь бы вы снова не ложились в больницу.

— Ах вы, лис! — смеюсь я. — Знали, что откажусь от госпитализации?

— Нина Ивановна, — меняет тон оперативник, — вы не робот, что бы ни считали по этому поводу. Я подвезу вас до дома…

— До дома Мершиковой, — перебиваю я и смотрю многозначительно. — Вы же не думаете, что это нападение не связано с нашим общим делом?

— Вот именно, дорогая Нина, — нехорошо прищуривается Степан, — вот именно! Очень уж всё это напоминает хитрую ловушку.

Мрачнею теперь я. Да, напоминает. Не бывает таких самонадеянных идиотов, как этот «одноглазый». Его допросят и без меня. Степан Деомарович постарается. А я…

Смотрю на оперативника:

— Поэтому я и хочу поговорить со Светланой. Поймите, мы знакомы много лет, и трудно представить, что она могла пойти на такое. Больше верю, что Мершиков провернул это дело, а на случай обыска спрятал часть товара в детской, чтобы кинуть тень на жену. Не просто же так он записал завод на её имя.

— Муж и жена, Нина Ивановна, — жёстко произносит оперативник, — одна сатана. Вам ли об этом не знать.

Вспоминаю множество дел, где жёны заступались за мужей даже в ущерб себе и детям, несмотря на побои и измены. Загадочная русская душа! Хотелось встряхнуть их, призвать к жизни, но приходилось нацеплять на глаза повязку Фемиды, чтобы не видеть людей, а смотреть лишь на безликие буквы закона. И убеждать себя, что это их жизнь, и не в моих силах ни изменить чужое мировоззрение, ни вытащить несчастных из вечного, привычного, болезненного состояния мучениц.

— Хорошо, — сдаётся оперативник. — Держитесь за меня.

— Незачем, — отказываюсь. — Я прекрасно себя чувствую. Заберу свою малышку.

Степан Деомарович решительно хватает мою руку и кладёт на свой локоть.

— Машину поведу я, — безапелляционно заявляет он.

Я киваю на свой сотовый:

— Теперь-то можно взять?

— Можно? — Оперативник, кажется, не понял, о чём я. Смотрит на Мишу, тот молча протягивает мой сотовый. Степан расплывается в белозубой улыбке: — Ах, телефон! Конечно можно, дорогая Нина Ивановна!

По пути к Свете размышляю о запутанном деле, посматриваю на оперативника. Подозрительно добрый Степан Деомарович не просто так выбил для меня отгулы (вряд ли начальство так легко согласилось отпустить одну из двух оставшихся работоспособных судей) и выступил личным шофёром. Ему тоже это дело не кажется таким уж простым и понятным, как хочет показать.

Тишину разрывает трель звонка.

— Рогов, — рявкает в трубку Степан. Вижу, как он мрачнеет, мельком смотрит на меня. Говорит: — Понял. — Отключается и, не отрывая взгляда от дороги, произносит: — На разговор у вас будет минут десять, а после арест гражданки Мершиковой перестанет быть домашним.

— Почему? — настораживаюсь я.

— Ваш одноглазый пират представил её заказчицей нападения.

Застываю в недоумении, а Степан уже паркуется у особняка Мершиковых. Надрывно лает собака, слышатся радостные детские крики, мы подходим к воротам, оперативник нажимает на звонок. Дверь открывает светящаяся от счастья хозяйка, выражение лица её меняется, смотрит на меня удивлённо:

— Нина? — Переводит непонимающий взгляд на Рогова: — Э… Простите, не помню, как вас зовут.

Я молчу. Женщина не похожа ни на человека, которого обвиняют в хранении наркотиков, ни на злодейку, которая заплатила отравителю. Степан недовольно смотрит на меня, но, не дождавшись ни слова, просит разрешения поговорить. Света кивает, отступает, я вижу её дочку с разноцветным мячиком в руках. Рядом с девочкой виляет хвостом добродушный пёс Мершиковых. Ну не могу я поверить, что Света преступница!

Степан замирает у двери и многозначительно смотрит на часы, я беру Свету за локоть и аккуратно веду беременную женщину в сторонку.

— Меня только что пытались отравить хлором, — шепчу быстро. Решаюсь предупредить женщину: — Нападающий сказал, что ты заплатила ему. Скоро за тобой приедут.

Она бледнеет и, схватившись за живот, со стоном оседает на землю. Я охаю и пытаюсь поймать её. Ругаю себя за то, что не сумела преподнести новость мягче. Света цепляется за телефон, нажимает кнопку срочного вызова:

— Евгений Георгиевич… Кажется, у меня преждевременные роды. — Кричит: — Ай, как больно!

Сотовый выпадает, дочка подбегает к маме, плачет. Молодая девушка (видимо, няня), уводит девочку в дом. Я пытаюсь привести Свету в чувство, сердце так и рвётся из груди: что я наделала?! Степан ругается сквозь зубы, вызывает «скорую». Собака лает и носится вокруг. В ворота звонят, оперативник открывает, но вместо полицейских я вижу седого мужчину в белом халате и с чемоданчиком в руках.

— Вам повезло, что я мимо проезжал! — кричит он и кивает двум широкоплечим санитарам: — Действуйте!

Те быстро укладывают бесчувственную Свету на носилки и выносят. Я замираю в недоумении:

— Вы её даже не осмотрите!

— В машине, — улыбается тот. — Нельзя терять ни минуты.

Степан мрачно кивает доктору:

— Я с вами.

Доктор всё с той же открытой улыбкой раскрывает свой чемоданчик, достаёт что-то, слышу звук выстрела, вижу падающего Степана. Мужчина поворачивается ко мне, и я изумлённо и беспомощно смотрю в чёрное дуло, когда мужчину сбивает рыжий вихрь. Добродушный пёс Мершиковых впивается в руку убийцы, тот кричит от боли. Раздаётся выстрел, пёс скулит, а доктор, услышав звук газующей машины, бросается к воротам. Степан слабо приподнимает руку, раздаётся хлопок, и лжедоктор замирает, на белом халате расплывается алое пятно.

— Нина, машина! — кричит мне оперативник.

Я выскакиваю, пытаюсь понять, которая из удаляющихся машин увезла Мершикову и запомнить номера.

— Мершикову похитили, — слышу рык Степана. — Нина! Номер!

— Чёрт, — вскрикиваю я, не успев запомнить и части. — Фургон синий, «Фиат», номера начинаются на два восемь. Дайте ключи! — Рогов смотрит с сомнением, я нетерпеливо протягиваю руку. — Это из-за меня! Дайте же ключи!

Он со стоном суёт руку в карман, морщится и кидает мне связку:

— Только номер, Нина! Не приближайся!

— Конечно, — лгу я и бегу к машине.

Давлю на газ, отчаянно гоню, высматриваю синий «Фиат». Вот вроде он, а вроде не он. Пытаюсь приблизиться, но мужик на мерсе не желает пускать меня вперёд, раздражённо сигналит. Движение плотное, не удаётся ни перестроиться, ни обогнать кого-то. Следую за фургоном, раздаётся звонок:

— Нина? Нина Ивановна, я…

Смотрю на тёмный экран: да что же это? Забыла зарядить! Сую сотовый в карман и сжимаю руль. Ладно, сначала посмотрю, куда похитители привезут беременную. Надо помочь Свете! Сильно переживаю, как она там. Если пострадает женщина или ребёнок, я себе не прощу.

Небо быстро темнеет: вечер уже, да ещё и гроза, кажется, собирается. Вот уже первые капли стучат по стеклу. «Фиат» сворачивает с трассы, я пристраиваюсь следом, стараюсь держаться на расстоянии, фар не включаю. Дождь всё усиливается, дворники не справляются, я вглядываюсь в бушующую непогодой тьму и стараюсь не упустить машину.

Останавливаю, когда совсем уже невозможно что-либо разглядеть, но сидеть на месте нет сил — сердце болит за Светлану. Вылезаю и, пытаясь укрыться от дождя под сумочкой, вглядываюсь в тёмные дома, окружающие меня. Похоже на дачный новострой, нигде ни огонька, кроме одного здания. Сажусь в машину и медленно направляюсь к примеченному строению. Жму на тормоз у соседнего домика, выхожу и, утирая воду с лица, думаю, как поступить. Тёмный фургон под деревом не оставляет сомнений, где преступники, но… что я могу?

Слабая женщина, на что я рассчитывала, когда бросилась за похитителями? А то, что у одного из них было оружие, вгоняло в ужас. Я ничем не могу помочь Свете: ни телефона, ни людей вокруг. Зря я не остановилась у заправки, чтобы позвонить Степану. Думала лишь о том, как либо номер увидеть, либо помочь Свете. Номер сейчас вижу, но толку от этого нет, а помощница из меня, как из утки самолёт!

Размышляя об этом, медленно приближаюсь к домику. Сердце бухается в рёбра, глаза застилает дождь. Вроде вот там чёрный ход. Попробую проверить, как там Света, жива ли. А потом сразу еду искать телефон и звоню в полицию, скорую и Степану! Надеюсь, он ранен не слишком серьёзно.

Дверь поддаётся моему напору, не скрипит. Или все звуки поглощает ливень. Захожу в дом и прислушиваюсь. Звуки барабанящих по крыше капель и ничего более. Осторожно прикрываю дверь и на цыпочках двигаюсь по пустому грязному коридору. Голые стены поблёскивают, доски на полу пахнут лесом, ведро с краской выделяется ярким пятном, как и валяющаяся рядом бежевая роба. Ёжусь от холода (одежда насквозь промокла) и надеваю рубашку из грубой ткани. Роба велика мне на несколько размеров, зато становится немного теплее. Крадусь дальше, пока до слуха не доносятся звуки. Замираю и прислушиваюсь. Что это? Смеётся… женщина?!

Сразу вспоминаю слова Люды о той самой женщине, которая бросила в лицо Мершикову деньги. Возможно ли, чтобы бывшая любовница действительно провернула такую аферу, чтобы отомстить депутату? Качаю головой: верится с трудом, но факты налицо. Наркотики на заводе, исчезновение Мершикова, а теперь и беременная жена похищена. Надо найти Свету!

Осторожно заглядываю за угол, прислушиваюсь, но голоса становятся тише, смех больше не звучит, не слышно ни стонов, ни криков… Кровь пульсирует у меня в висках, ладони потеют. Там, за углом, нет ни дверей, ни закутков, где я бы могла спрятаться. Взгляд опускается на деревянный люк в полу. Может, они держат похищенную в подвале?

Приседаю и легонько тяну ручку люка на себя, та поддаётся легко, и я проскальзываю на крутую лесенку, прикрываю за собой крышку люка. Здесь немного темнее, лишь голая тусклая лампочка высветляет круг на полу. Вздрагиваю, заметив привязанного к стулу человека. Одежда в красно-коричневых пятнах и порвана, голова со спутанными волосами опущена так, что лица не видно, но сомнений нет — это Мершиков!

Глянув вверх, осторожно спускаюсь и приближаюсь к пленнику. Мершиков шевелится, медленно поднимает голову, и при виде меня глаза его расширяются, а рот искажает гримаса:

— Нина…

Молча смотрю на него, а по спине ползёт холодок: надо было сразу бежать, искать телефон, звонить Степану.

— Нина, так ты с ней заодно? — хрипло спрашивает мужчина.

— Вы о ком, Фёдор Петрович? — шепчу я и снова воровато оглядываюсь.

Мерещатся шаги и голоса, грудь то и дело сжимается от страха.

— О ком, — хмыкает Мершиков. — О сучке этой. Как она меня обставила! Даже предположить не мог.

Сверху что-то громыхает, и я испуганно прижимаю ладонь ко рту, приваливаюсь к стене. Будто меня это спасёт. Судя по ссадинам на лице депутата, его били. От одной мысли об этом становится плохо. Что же они сделают с беременной женщиной? Если Света ещё… Не додумав, сгибаюсь и пытаюсь сдержать тошноту. Неправильное решение, зря я полезла в дом, надо срочно выбираться и ехать за помощью.

Наверху всё стихает, бросаюсь к лестнице.

— Нина, стой! — останавливает меня панический шёпот Мершикова. — Нина, Ниночка, развяжи меня! Скорее!

Застываю у лестницы в сомнении (нельзя терять ни минуты!), а депутат быстро говорит:

— Я был не прав, прости! Я… я просто… у меня крышу снесло, Ниночка! Ты такая красивая… Я… Да! Люблю тебя! Развяжи, милая, иначе она меня убьёт!

Вздрагиваю и кидаюсь к нему, как бы то ни было, я не могу бросить Мершикова. Да, сволочь! Но если его смерть будет на моей совести… Ломаю ногти, пытаясь развязать узел. Надо скорее, ведь жизнь его жены и малыша тоже в опасности.

— Да, да, — шепчет Фёдор. — Хорошая девочка! Я тебя… мы улетим к морю! Подарю тебе коттедж, устрою в областной суд. Сделаю всё, что захочешь. Умоляю — скорее!

— Да как вы так вляпались? — рычу сквозь зубы: узел не поддаётся. Вспоминаю про брелок на автомобильных ключах: там замаскирован складной нож! Торопливо вытаскиваю лезвие дрожащими пальцами. — Скажите честно, наркотики на заводе ваших рук дело?!

— Какие наркотики, Нина?! — округляет он глаза. — Ты же знаешь, я с этим бы никогда не связался!

Хмыкаю недоверчиво, отметаю сомнения, говорю:

— Они схватили вашу Свету. Боюсь, её жизнь в опасности!

— Что? — растерянно переспрашивает Мершиков.

И тут верёвка наконец поддаётся, я не удерживаюсь на корточках и падаю, ключи, звеня, валятся на пол. Депутат вскакивает и, подхватив ключи, бежит к лестнице. Замечаю, что он прихрамывает. Поднимаюсь и кидаюсь следом: да, нужно спасать Свету!

Забираюсь по лестнице, помогаю себе руками, наверху быстро оглядываюсь, а Мершиков, не обращая ни на что внимания, несётся к выходу. Несусь за ним: депутат прав, нам ничем не помочь Свете. Там люди с оружием. Жестокие люди, связанные с наркотиками, и, возможно, у них есть пистолеты. Найти телефон и позвонить Степану — это первое.

Выскакиваю из домика и растерянно моргаю, на мгновение дезориентированная темнотой. Как глаза привыкают, вижу запрыгивающего в мою машину депутата и шепчу:

— Нет! Стой…

Подрываюсь с места, но разве может человек догнать автомобиль? Мершиков, не дожидаясь меня, газует, а я всё не могу поверить этому.

— Как же так? — едва не плачу.

Тут дверь распахивается, и я инстинктивно отшатываюсь и прижимаюсь к стене. Из дома выбегают мужчины, в их руках я замечаю пистолеты. Сглатываю подкативший к горлу ком, пытаюсь слиться со стеной. Повезло, что она такого же цвета, как та роба, которую я надела. Может, поэтому меня не замечают…

Похитители смотрят вслед машине, которую угнал спасённый мной депутат. Тоже слежу, как подмигивают алым габаритные огни. Один из мужчин рыкает что-то, перемежая местоимения с заковыристыми матюгами, и похитители бросаются к фургону. Раздаются хлопки дверей, ревёт мотор. Но тот, кто приказывал, с места так и не двигается.

Спина его напряжена, носом водит так, словно принюхивается. Я с ужасом смотрю, как мужчина медленно поворачивается в мою сторону, будто чувствует моё присутствие, ожидаю скорого разоблачения. И тут на мой рот ложится горячая ладонь.

Пискнув от страха, сучу ногами, а меня несут. Перед расширенными от ужаса глазами мелькают чёрные маски, тёмные фигуры. У них тоже оружие! Пригнувшись, они смотрят на мужчину у дома, переговариваются знаками.

Ощущаю ногами землю, удерживающий меня чуть ослабляет хватку, и я, развернувшись, изо всех сил пинаю его. Слыша глухой рык, не теряю времени и бросаюсь к сваленным во дворе стройматериалам, рассчитывая спрятаться, как вдруг затылок обжигает болью. Замираю и падаю на колени. Рядом лицом в грязь валится ударивший меня незнакомец. Не двигается.

Оглядываюсь с ужасом на второго: в руках его автомат, на лице маска, глаз не видно. Он что, своего завалил? Растерянная, прижимаю руку к затылку, недоумённо смотрю на красную ладонь, с которой дождь медленно смывает кровь. Тот, второй, склоняется над постанывающим товарищем и что-то шепчет тому на ухо, затем, резко выпрямившись, уходит.

Слежу за ним взглядом и вдруг вижу приближающийся фургон. Машина останавливается, высыпавшие бандиты вытаскивают сопротивляющегося мужчину. Мершиков? Они догнали его. А что с моей крошкой?! Хмыкаю: какая разница, что с машиной, когда непонятно, что будет со мной. Кто эти люди? Кто те? Неужели я попала в разборку банд?

Мершикова втаскивают в дом, и я прослеживаю, как один из людей в чёрном поднимает руку, а остальные бесшумными тенями окружают дом. Слышу приглушённую ругань и смотрю на поднимающегося мужчину. Он мотает головой, словно вылезший из воды пёс. Оглядываюсь на фиат: интересно, они оставили ключи? Может, мне удастся сбежать?

Подрываюсь, но тут же ощущаю жёсткую хватку на запястье. Взвизгнув, бью мужчину по голове, но тот легко отстраняется от моего кулака. Держит крепко, хоть и осторожно. Может, они знают, кто я? Или приняли меня за другую? Вспомнила услышанный в доме женский смех. Кто же та другая? Неужели это на самом деле та женщина, от которой Мершиков пытался откупиться?

Слышу выстрелы и невольно пригибаюсь к земле. Мужчина мгновенно разворачивается, укрывая меня собой, плечом упираюсь во что-то жёсткое: бронежилет? Сжимаюсь в страхе, но через несколько секунд становится тихо. Лишь слышно, как дождь барабанит по прикрывающей стройматериалы плёнке.

Дверь открывается, из дома выходят люди. Кому-то помогают, кого-то тащат. И Света. Вскрикиваю и рвусь к женщине. Мой страж не удерживает меня, но я и сама замираю в недоумении: беременная женщина мрачно смотрит перед собой, а руки её скреплены за спиной наручниками. Далёкий гул, нарастая, уже почти оглушает, к посёлку подъезжают машины без опознавательных знаков. Я недоумённо наблюдаю, как бандитов рассаживают по фургонам и увозят.

А ко мне уже приближается один из «тёмных». Тот, кто удерживал меня, быстро движется к нему навстречу и, пихнув плечом, бурчит что-то на ухо. Удаляется, а первый медленно подходит. Я шагаю вперёд и одним резким движением молча срываю с него маску. Ваня!

Отступаю… Маска падает в грязь, а я мотаю головой:

— Нет. Ты не мог…

— Нина. — Он делает шаг. Замирает на миг и резко прижимает меня к себе. Шепчет: — Что ты здесь делаешь? Я так испугался за тебя! Я же дал тебе ту папку. Твоя арена — суд, а копьё — закон! Так почему ты здесь?

Дрожу в его объятиях, не понимаю, что происходит. Справляясь с дрожащей челюстью, задаю самый страшный для меня вопрос:

— Ваня, ты наркоторговец?

— Что? — Он замирает и тут же тихо смеётся. — Что за фантазии? Нет, конечно.

— А кто ты? — спрашиваю серьёзно.

— Не могу сказать, — мрачнеет. Тут же переводит тему: — Нина, ты же вся дрожишь! Промокла насквозь! Я тебя отвезу домой. (3303c)

— Нет, — цепляюсь за его плечи и вздрагиваю, представляя, как в таком виде появлюсь перед родителями. Да их синхронный инфаркт хватит! — Не домой…

Смотрю в небо. Кажется, ещё сильнее потемнело. Или это в моих глазах? Ванино лицо кажется белым пятном.

— Нина… — доносится словно сквозь вату. — Ниночка!