Глава 5

Открываю глаза, вижу мягкий свет, морщусь и жмурюсь.

— Нина…

Медленно поворачиваю голову и узнаю взволнованное лицо Вани. Он вздыхает с облегчением и виновато улыбается:

— Слава богам, ты очнулась! Я так испугался. Хотел уже везти тебя в больницу.

— Что со мной? — бормочу и, ощущая головокружение, с усилием сажусь. — Мутит…

— Тебя по голове ударили, — мрачнеет Ваня, желваки на его щеках дёргаются. — И это моя вина. — Смотрит обеспокоенно. — Я отвезу тебя в больницу. — Замолкает и, глядя в сторону, добавляет: — Только с тобой не пойду.

Я рассматриваю Ваню: ему так идёт мягкий свитер крупной вязки. В нём Ваня выглядит домашним и милым. Трудно поверить, что ещё (не знаю, сколько прошло времени) совсем недавно он врывался в чужой дом с автоматом. Вздрагиваю: кто же он? Кем стал?

— Это может быть не только из-за удара, — говорю тихо. — Меня пытались отравить хлором. Знакомый предупредил, что может тошнить.

— Отравили? — вздрагивает Ваня и подаётся ко мне: — Что…

— Всё в порядке, доза была небольшой, — отмахиваюсь я. И горько усмехаюсь: — Возможно, мне ещё придётся отвечать за превышение самообороны. — Ваня приподнимает брови, и я поясняю: — Я ему глаз выбила.

— Суровая девочка, — хмыкает Ваня.

— Я давно не девочка, — смеюсь в ответ, и мы оба замираем.

Тень произошедшего год назад будто витает над нами. Я смотрю на приоткрытые губы Вани и с трудом отворачиваюсь.

— А где мы?

С преувеличенным интересом рассматриваю бревенчатые стены, белёный потолок и самотканый ковёр на крашеном полу. В маленькое окно, скромно прикрытое серой занавеской, заглядывает ночная тьма.

— В моей берлоге, — улыбается Ваня и обводит рукой вокруг себя: — Так я и живу. Теперь…

— Теперь… — вторю тихо я и пристально смотрю на парня. — Так и не скажешь, что происходит?

— Не имею права, — снова мрачнеет он и глядит умоляюще. — Нина, осталось пару недель подождать! Прошу, не спрашивай. Скоро всё будет так, как раньше!

— Пару недель? — цепляюсь за слова, размышляю вслух: — Это как раз твой дембель? И будет как раньше? Значит, связано с армией, правильно? Но это не побег, иначе не получится жить, как раньше, придётся отвечать. И когда я звонила командиру твоей части…

Ваня быстро подаётся вперёд и закрывает мне рот поцелуем. Его губы властно, дерзко, всецело владеют моими, и мир вспыхивает вихрем ощущений. Дыхание прерывается, тело дрожит, а в голове становится пусто. Я что-то хотела спросить, нечто очень важное. Но что может быть важнее этих напористых губ, которые погружают меня в сладостную дрожь?

Обвиваю его шею руками, притягиваю к себе, Ваня накрывает моё тело своим, и от приятной тяжести прерывается дыхание, а сердце начинает биться, как сумасшедшее. Такой уютный и мягкий свитер щекочет мне кожу. Только обращаю внимание, что на мне нет одежды кроме нижнего белья.

— Ум, — шепчу игриво, — снова раздел меня. Плохой мальчик!

— Я готов тебе доказывать, сколько захочешь, — хрипло отвечает Ваня, — что совсем не мальчик. Пока ты не увидишь во мне мужчину, Нина.

Я вдруг понимаю, что мне нравится дразнить его, называть мальчиком. Меня возбуждает тот возмущённый и слегка обиженный взгляд, который он кидает на меня. А ещё больше нравится, как набрасывается «доказывать»: сильно, властно, неотвратимо.

Обвиваю его торс ногами, прижимаюсь к приятно покалывающему свитеру всем телом, чуть трусь об него. Хочется скинуть последнее, что на мне надето, шепчу:

— Здесь… есть ещё кто-нибудь?

— Никого, — отвечает Ваня и легко улыбается. — Только мои друзья, которые сейчас присоединятся к нам.

— Что?! — подскакиваю и, отстранившись, прижимаю одеяло к груди.

Ваня смеётся и, поднявшись с кровати, вынимает из ящика тумбочки коробку презервативов, косится иронично:

— Без моих друзей, конечно, будет намного приятнее, но…

— Но пусть будут друзья, — с облегчением выдыхаю я.

Улыбаюсь: а Ваня изменился не только внешне. Размышляю, нравится ли мне то, как он разговаривает, как смотрит, как шутит надо мной. Да, нравится! Но ещё больше нравится он сам. Его хищные кошачьи движения, когда Ваня стягивает свитер через голову, его накачанное тело и красивый рельефный пресс, как поднимаются и замирают на миг его широкие плечи, когда он смотрит на меня. Будто у него перехватывает дыхание от моей близости, и это лишает последних капель самообладания.

Я решаю не оставаться в долгу и отомстить за шутку о «друзьях». Выгибаюсь в пояснице, ещё со времён танцев зная, как при этом эффектно смотрится моя высокая упругая грудь, завожу руки за спину и привычным движением расстёгиваю бюстгальтер. Приподнимаюсь и медленно провожу по одному плечу так, чтобы соскользнула бретелька, затем по другому, но грудь оставляю прикрытой. Голубые глаза безотрывно глядящего на меня Вани темнеют, губы приоткрываются.

Но на этом игра не заканчивается. Я кошкой, наблюдая за парнем исподлобья, тянусь к Ване и… хватаю свитер. Поворачиваюсь спиной и, отбросив лифчик, надеваю свитер. Мягкая шерсть ласкает тело и чуть-чуть покалывает, и я не сдерживаю стон. Кажется, моя кожа сейчас настолько чувствительна, что даже такое простое движение доводит до экстаза. Хотела подразнить Ваню, а сама едва не кончила! Что со мной?

Ваня обнимает меня со спины, прижимается, его дыхание обжигает мне шею, дразнит ароматом кофе. Мимолётно думаю, что раньше Ваня предпочитал чай. Я всегда удивлялась, ведь мальчишка насыпал в чашку десять чайных ложек сахара! Смеюсь воспоминанию, и Ваня легонько сжимает меня в объятиях.

— Ах, тебе смешно? — Опрокидывает меня на кровать и, перевернув, заводит запястья за голову, нависает надо мной. Шепчет: — Играешь со мной, моя дикая кошечка?

Я уже не улыбаюсь, смотрю на него, такого хищного, такого настойчивого, и восхищаюсь каждым движением, таю от каждого взгляда, вскипаю от каждого слова. И Ваня видит это, теперь улыбается он. Оставив мои запястья, поднимает свитер так, что и лицо закрыто, и руки спутаны. Это так напоминает нашу первую ночь, что я замираю от предвкушения. По спине прокатывается волна жара, дыхание учащается.

— Наконец-то можно не торопиться, — шепчет Ваня, и я вздрагиваю, ощущая его горячее дыхание на своём животе.

Я почти ничего не вижу, лишь силуэт, и это заставляет меня сжиматься и вздрагивать от каждого прикосновения его длинных изящных пальцев. Ваня, вырисовывая на моём животе замысловатые узоры, обжигает мою кожу горячим дыханием, заставляет ждать прикосновения губ, но… так и не касается. Медленная сладкая пытка, от которой в жилах вскипает кровь и туман застилает голову. От которой становится так жарко и влажно между ног.

Извиваюсь в его руках, не сдерживаю стон, хочу большего, уже готова умолять об этом. Словно ощутив, что я на грани, Ваня касается моего напрягшегося соска. Медленно проводит по ареоле горячим языком, слегка прикусывает. Я вскрикиваю от острого удовольствия и невольно выгибаюсь навстречу, обхватываю торс мужчины ногами. Трусь влажными трусиками о мужское естество. Слышу тихий смех.

— Нет, нет, не так быстро. — От горячего шёпота Вани покрываюсь мурашками. Я хочу, чтобы он шептал мне на ухо, врываясь в меня так нетерпеливо и жадно, как тогда, на моём рабочем столе. И не могу скрыть разочарования, когда он отстраняется. Слышу: — Я ждал встречи с тобой долгих триста тридцать пять дней!

— Ты считал? — удивляюсь я.

— Но не это самое страшное, — хрипло, продолжая чертить на моём животе у самой кромки трусиков кончиками пальцев причудливые рисунки, отвечает Ваня. — Мучительнее было продираться через две тысячи шестьсот часов времени, положенного для сна. Когда все спали, я мечтал о тебе, вспоминал нашу ночь, надеялся, что ты тоже думаешь обо мне…

Ваня замолкает и обхватывает губами второй сосок, легонько тянет его, прижимая языком к нёбу. И я извиваюсь от наслаждения, вскрикиваю и умоляю его. Но мой нежный мучитель и не думает о пощаде. Он отстраняется, и я не могу сдержать разочарования. Снова слышу хриплый шёпот:

— Каково же мне было узнать, что ты даже не ждала меня?!

— Да, — выдыхаю, дрожа всем телом, — я виновна. Накажи меня!

— Ты сама попросила, — рычит он, одним движением стягивая с меня трусики.

Разводит ноги, и от ощущения влажных поцелуев на моих бёдрах едва не схожу с ума. Хочу сбросить свитер, но Ваня прижимает мои руки к кровати:

— Ну уж нет! Ты получишь своё наказание сполна, за все сто пятьдесят тысяч минут, когда я сходил с ума от желания!

Ложится на меня и, оставаясь чуть на весу, трётся о моё тело. Ощущая прикосновения внизу живота, почти поскуливаю от нетерпения, готовая умолять о пощаде.

— Я ждала, — выдыхаю, сдавшись. — Я тоже ждала тебя. Не хотела думать, но думала.

— Как именно думала? — шепчет Ваня, вновь опускаясь к моему животу. Оставляя полоску влажных поцелуев, добавляет: — Хочешь, чтобы я продолжил? Тогда расскажи, как это было у тебя… Подробно!

— Это… Ах! — Вскрикиваю, ощутив лёгкое мимолётное касание его горячего языка к пульсирующей самой чувствительной точке моего тела.

Но, к сожалению, Ваня тут же отстраняется и замирает, ожидая моего рассказа. Хорошо, что свитер не даёт ему видеть, как полыхают мои щёки. Что со мной делает этот мужчина? Ощущаю себя моллюском, которого медленно вытягивают из его привычной раковины. Это и страшно, и немножко больно, и интересно, и возбуждает. От такого спектра чувств я едва могу говорить.

— Это… — Голос мой дрожит и прерывается. — Они атаковали, когда я ложилась спать…

— Кто атаковал? — насмешливо переспрашивает Ваня, легонько хлопает меня по попе: — Кто «они»? Мне уже начинать ревновать?

— Мысли, — не сдерживаю смеха я, напряжение немного отпускает, я с улыбкой продолжаю: — Я пыталась работать так долго, чтобы валиться от усталости и не видеть снов. Но не могла.

— Какие мысли? — поглаживая мои бёдра, тихо уточняет Ваня.

— О том, что было, — выдыхаю я и зажмуриваюсь от наслаждения, когда Ваня касается лобка. — Между нами…

— Продолжай, — почти мурлычет Ваня.

Кончики его пальцев, рисуя круги, медленно приближаются к моему лону. Чертовски медленно! Облизываю губы и резко отвечаю:

— Нечего продолжать. Я запрещала себе думать о том, что было. О том, какое у тебя ошеломительно прекрасное тело и какой ты замечательный любовник! Чтобы выбросить это из головы, я просто себя… Ой…

— Что себя? — медленно и нежно пальцами поглаживая лоно, хрипло спрашивает Ваня.

Не парень, а демон-искуситель! У меня всё тело дрожит, вожделение переплелось со злостью, стаскиваю с головы свитер и смотрю на Ваню.

— Ласкала себя, — отвечаю. — До оргазма доводила, и только тогда удавалось заснуть.

Ваня с довольной улыбкой опускается между моих ног, и я падаю в пропасть бесконечной обжигающей лавы, растворяюсь без остатка в горячих волнах ласкающих движений, постанываю от нежных прикосновений умелого языка, теряю связь с реальностью и кричу от пика наслаждения. Ваня отстраняется, а я всё ещё тяжело дышу, ощущая, как затухают в теле вихри яркого оргазма.

— Тебе было так же хорошо, — хрипло спрашивает Ваня, — когда кончала с мыслями обо мне?

Мотаю головой:

— Нет. Мне никогда не было так хорошо, как с тобой. Каждый раз, как первый, меня будто наизнанку выворачивает. Кажется, что больше удовольствия я не вынесу.

— Давай проверим, — шепчет Ваня, прижимая меня к кровати и накрывая мой рот горячими губами.

Опускаю руку и с удовольствием прикасаюсь к его напряжённому члену. Ощущая кончиками пальцев синтетическую гладкость: и когда успел презерватив надеть? Провожу нежно от основания к головке, ловлю губами Ванин стон. Мне нравится его дразнить… Так почему бы не ответить парню его же монетой?

Нажимаю на его грудь, заставляю перевернуться на спину и, заведя руки Вани, как недавно он мои, за голову, нависаю над ним. Взгляд Вани прикован к моей груди, а я, медленно покачивая бёдрами, устраиваюсь на члене так, что головка лишь чуть-чуть входит в лоно. Едва сдерживаюсь, чтобы не насадиться до самого основания. Похоже, что месть моя обратилась против меня, я желала пойти дальше не меньше Вани.

Но и парню непросто, судя по участившемуся дыханию и расширившимся зрачкам. Ваня двигает бёдрами, пытаясь проникнуть в меня глубже, но я немного отстраняюсь. Трусь об него, словно поглаживаю головку мужчины нижними губками. Не даю члену войти дальше, спрашиваю:

— Расскажи мне о тех ночах, когда думал обо мне.

Ваня усмехается и облизывает губы. Знаю, что ему не будет так сложно рассказать, как он представлял меня и мастурбировал, но не это моя цель. Нежно покусывая его губы, проникаю в рот языком. Двигаю бёдрами и позволяю члену войти чуточку дальше, шепчу:

— Те жаркие ночи, когда ты не спал, ведь проходили в спецподразделении внутренних войск?

Ваня замирает, царапает взглядом, поджимает губы. Тело его напряжено, как у хищника перед прыжком. Я смотрю и понимаю, что отвечать уже не нужно. Случайная догадка, вероятное объяснение происходящему оказалось единственно возможным. Я смеюсь от радости, обхватываю его лицо ладонями, покрываю колючие щёки поцелуями.

— Ваня, я так рада! Спасибо!

— Рада? — хмурится он. — Спасибо? За что?

Я любуюсь его высокими узкими скулами, блестящими глазами и не понимаю, как я могла подозревать Ваню в противозаконных делах. Он и мальчишкой был до болезненного честным. Терпеть не мог несправедливости и поэтому часто влипал в неприятности.

Ещё во дворе мне постоянно приходилось вытаскивать парня из драк. А после он молчал и лишь обиженно пыхтел, когда тётя Таня распекала его. И прижимая палец к губам, умоляюще глядел на меня, чтобы не выдавала. Я фыркала и уходила к себе. Но очень гордилась соседом, который не побоялся заступиться за котёнка, над которым издевались старшие ребята.

Сейчас я готова провалиться от стыда и тут же воспарить от счастья. Целую Ваню, но он не двигается, не отвечает на поцелуй, ждёт моего ответа. Откидываюсь на спину и смотрю на него снизу вверх, а сердце замирает от восхищения.

— Рада, что ты не такой, как я боялась, — признаюсь. — Ты стал другим, и я не понимала. Каких только версий не предполагала, тебе лучше не знать. Не хочу, чтобы ты думал, будто я тебе не доверяю. Но… — Качаю головой: слова кончились, остались лишь эмоции. Улыбаюсь: — Рада, что ты теперь такой.

— Поверь, — кривится он, — тут нечем гордиться.

— Неважно, — шепчу, лаская его могучее, накачанное тело. Теперь понимаю, почему он так выглядит, так смотрит, так действует. Как меньше чем за год из изящного юноши превратился в могучего мужчину. Добавляю серьёзно: — Я тобой горжусь.

С полувздохом приникает к моим губам, целует жадно, как тогда, перед армией, словно напитывается мной. Обнимает крепко, со стоном, и я ахаю от полного проникновения в меня. Тут же смеюсь: озарённая идеей, я и забыла про свою «месть», а Ваня воспользовался моим замешательством и, утвердив власть над моим телом, принялся настойчиво доказывать её. Весьма убедительно!

— Это так весело? — рычит он, но в глазах тоже пляшут искры задора.

Но смех мой быстро тает, тело окутывает истома, кровь по жилам бежит всё стремительнее. И всё, что я вижу, возбуждает ещё сильнее: и приоткрытые губы Вани, и его потемневший взгляд, и напряжённые мышцы. В плечо так и хочется впиться зубами, чтобы ещё сильнее погрузиться в хищный и сладостный танец вечной жизни, соперничество страсти. Не сдерживаюсь, и Ваня громко стонет, но не от боли: ему нравится! Очень нравится, когда я то покусываю его солоноватую кожу, то провинившейся кошкой зализываю розовые следы от своих зубов.

А мне безумно нравится, как он стонет! Я рассыпаюсь угольками от каждого звука, и внутри нарастает такой жар, что, кажется, я сейчас извергнусь, взорвусь, превращусь в расплавленную лаву. А человека Нины просто не станет, растает в огне, сгинет в искрах безумной страсти. Слышу свой крик и на грани яркого оргазма едва не теряю сознание. Крик перерастает в грохот, мир взрывается, рушатся стены…

Не сразу понимаю, что происходит. Тело после пика едва шевелится, в уши будто ваты напихали, перед глазами туман, сквозь который медленно вижу странную картину. Ваня слетает с меня, будто смерч, и бросается к двери. Удивляюсь: так не понравилось? Но тут вижу пустой проём и выбитую дверь на полу, каких-то людей. Ваня валит одного, второго, но затем его скручивают, навалившись втроём.

— О, всё плохо… — бормочу. — Кажется, у меня галлюцинации. Осталось понять, от секса после долгого перерыва или это хлор дошёл до нужных закоулков мозга?

— Нина! — ко мне бросается один из нападающих.

Я с трудом фокусирую взгляд на его лице:

— Степан… Деорамыч? Деорамович… Тьфу! Деомар Степанович…

— Нина, ты под кайфом? — Оперативник заглядывает в глаза, накидывает на мои плечи покрывало, помогает подняться.

— О да, — улыбаюсь и смотрю на Ваню, — ещё под каким! — В голове медленно проясняется, хмурюсь: — Отпустите же моего мужчину, зачем вы его держите?

Вместе с реальностью ко мне приходит понимание, что я стою перед толпой мужиков практически обнажённая. Кутаюсь в покрывало, перевожу взгляд на оперативника:

— И вообще, что вы тут делаете? — Начинаю злиться: — Зачем выломали дверь?!

— Кричали, — пожимает плечами Степан.

— Так, знаете ли, происходит, когда мужчина и женщина занимаются сексом, — рычу я. И шлёпаю по деревянному полу босой ступнёй: — Да отпустите же Ваню!

Степан кивает, и крупный опер недовольно фыркает, но разжимает руки. Улыбаюсь Мише с благодарностью, чем заслуживаю хмурый взгляд Вани. Снова не могу сдержать улыбки: приятно, когда твой мужчина ревнует!

По приказу Степана полицейские покидают комнату, а сам он отворачивается, чтобы дать нам возможность одеться. Я лишь беспомощно осматриваюсь в поисках хоть какой-то одежды, ведь Ваня раздел меня, пока я была без сознания, и даже обтёр. Возможно, одежду он выбросил. Вижу лишь свою сумку.

Ваня открывает скрипучий шкаф и берёт из аккуратно сложенной стопки пару вещей, протягивает мне. Хмыкаю при виде женского спортивного костюма, пытаюсь сдержаться, но в груди разливается неприятный колкий холод. Но тут замечаю этикетку и виновато поджимаю губы, на Ваню не смотрю, когда надеваю новые вещи, которые парень явно приобрёл для меня. Оказывается, я не менее ревнива!

Присаживаюсь на кровать и зову оперативника:

— Степан Деомарович, как вы здесь оказались?

Тот помахивает моим разряженным сотовым. Тут же вспоминаю, как опер переглянулся с подчинённым, и понимающе киваю. Уточняю:

— Но зачем?

— А как бы вы поступили, если бы слабая женщина погналась за вооружёнными бандитами? — Рогов хмыкает и, присев, болезненно морщится.

Замечаю на его боку тёмное пятно и вздрагиваю:

— Ах да! Вы ранены.

— Ах да? — иронично косится он и качает головой: — Рад, что вы помните. И вместо того чтобы лежать под капельницей, я ношусь по городу в поисках одной неразумной судьи, которая возомнила себя великим сыщиком.

— Она в порядке, — сухо прерывает его Ваня.

— А с вами, Ермолаев Иван Васильевич, — мрачнеет оперативник, — я бы хотел поговорить в более… тесной обстановке.

Я замираю, а по спине прокатывается холодок страха. За Ваню.

***

Я сижу в кабинете Рогова и мрачно наблюдаю, как он барабанит пальцами по столу и буравит тяжёлым взглядом Ваню. Тот молчит и, скрестив руки на груди, смотрит на оперативника исподлобья.

— То есть вы сбежали из своей части, нашли на дороге папку с этими, — постучал по стопке бумаг, — доказательствами и решили передать их Нине Ивановне? Я правильно понимаю?

— Всё так, — спокойно произносит Ваня и указывает взглядом на папку: — Или я должен её был Мершикову отнести?

— Нет, конечно, — строго отвечает Рогов. — Но не кажется вам, что передавать данные по уголовному делу судье по гражданским делам не совсем правильно? Точнее, совсем неправильно. Чего вы этим хотели добиться?

— Ничего, — спокойно говорит Ваня. — Я нашёл папку и отнёс той судье, которую знаю. Думал, что Нина… Ивановна найдёт, кому её передать. Это всё.

— Всё? — ухмыляется Степан Деомарович. — Или всё же вы нарочно собрали эти сведения, чтобы оградить Нину Ивановну от беды?

— Какой беды? — настораживаюсь я и с подозрением смотрю на внешне непроницаемое лицо Вани.

Я-то, зная этого мальчишку… Тьфу! Мужчину. С малых лет его точно знаю, когда он виноват! Стоило спросить, где конфеты, и мне не нужен был ответ, я по одному взгляду видела, кто их съел: Ваня или Леся. Чаще всего на обеих мордашках появлялись виноватые выражения.

— А такой, дорогая Нина Ивановна, — медленно и с улыбкой отвечает Рогов, — которая могла бы вас настигнуть после того, как Мершиков пристав… пристальное внимание на вас обратил.

Замираю, смотрю удивлённо (откуда он знает о попытке изнасилования?), а оперативник продолжает:

— Я покажу вам интересное кино, — поднимается и включает свой сотовый.

Я недоумённо смотрю на экран. Здание суда, машина Мершикова. Замираю: это я выхожу! Оглядываюсь, иду к стоянке, замираю.

— Это снято со стороны жилого дома, расположенного напротив здания суда, — объясняет Рогов, пока я наблюдаю за собой и событиями того ужасного вечера. — Стоило огромных трудов найти эту запись. Но я решил, что исчезнувшие базы с камер наблюдения больше, чем просто сбой системы, как заявило ваше руководство, и не успокоился, пока не нашёл это. Но оно того стоило, не думаете?

Я даже ответить не могу, вцепившись в телефон, не отрываю взгляда от записи. Лицо Вани видно! Конечно, смазано, но я уверена, что специалисты уже потрудились над записью, не потому ли Рогов точно знал, кто мужчина, с которым застали меня оперативники. Но даже не это повергло меня в шок. После того, как Ваня аккуратно обездвижил Мершикова и его водителя (не убивал он никого) и унёс меня на руках, началось то, ради чего Рогов и показывает мне это.

— Невероятно, — шепчу я, не в силах оторвать взгляд от экрана. — Как она могла?!

— Жена Мершикова использовала вас, Нина Ивановна, как наживку, — глухо отвечает Рогов. — Зная, что вы нравитесь её мужу, всячески подначивала его, чтобы получить доказательства его измены.

— Вот сучка, — не сдерживаюсь я. Я же всегда помогала Свете, поддерживала её, а она сблизилась со мной, чтобы получить доказательство измены депутата с судьёй. Всё для того, чтобы при разводе отобрать как можно больше? Догадавшись, вздрагиваю: — Так те записи пропали…

Смотрю на Ваню и замолкаю: неужели он стёр то, что с таким трудом подготавливала Светлана? Она, должно быть, была в бешенстве. Неудивительно, что она приказала своим людям погрузить бесчувственного Мершикова и его водителя и увезла.

— Не уверен, что их стёр ваш друг, — улыбается Рогов. — Тут есть ещё одна сторона. Не её ли скрывает Иван Васильевич?

— Я ничего не скрываю, — упрямо говорит Ваня и смотрит в упор на оперативника: — Я признаюсь, что сбежал из части. Да, я следил за Ниной, потому что люблю её. И когда она оказалась в беде, я помог.

— Да-да, — прервал его оперативник. — За вами уже едут.

Вздрагиваю и с немым вопросом смотрю на Ваню: кто едет? Зачем? Кончики губ Вани едва заметно вздрагивают, веки опускаются и задерживаются на миг дольше, чем нужно, чтобы моргнуть. Намекает не волноваться? Как я могу не волноваться?!

— Так вот, ещё одна сторона, — продолжает Рогов, — явно заинтересована в заводе по производству хлора и во всём, что с ним связано, но пока лишь наблюдает и не вмешивается. То есть, не вмешивалась до сегодняшнего дня.

— К чему вы ведёте, Степан Деомарович? — не выдерживаю я.

— К тому, дорогая Нина Ивановна, — опирается на стол Рогов, смотрит жёстко, — что некто использует вас, как наживку на мелкую рыбу, для того чтобы затем на добычу поймать более крупного хищника. А вашему… мужчине это не нравится. Настолько, что он глаз с вас не спускает и даже добывает сведения, которые больше похожи на средство шантажа. И вот вопрос на миллион: что же это за крупный хищник?

Взгляды мужчин скрещиваются, словно шпаги, и раздаётся вежливый стук в дверь.

Я смотрю, как Степан Деомарович открывает дверь (оказывается, он запер кабинет для нашего разговора, а я и не заметила), отстраняется, впуская гостя. Замираю, узнав мужчину, которого увидела выходящим из квартиры тёти Тани, быстро смотрю на Ваню. Он же знает, кто его отец? Или нет? Ведь тот разыскал его мать уже после того, как Ваня ушёл в армию. Жаль, что я не решилась спросить, рассказала ли соседка сыну об этом, ведь они переписывались.

В работе мне приходится совать нос в частную жизнь людей. Увы, ни один развод, ни один спор, который нужно разрешать, не обходится без этого. Поэтому в обычной жизни я крайне неохотно разговариваю о личном, своём или чужом. Возможно, это тоже повлияло на то, что у меня нет друзей. Да и некогда мне встречаться с ними. Родные дома и сослуживцы на работе — вот мой привычный круг общения. А сестра, как подросла, стала единственной подругой.

Может, так оно и лучше. Я почти уже считала Светлану Мершикову если не подругой, то хорошей знакомой, а оказалось…

Отрываюсь от своих мыслей и поднимаю глаза на гостя. Он тихо переговаривается с Роговым, я не разбираю ни слова. Ваня сидит прямо, на отца не смотрит и ничем не выдаёт того, что знает его. Может, всё же не знает? Я могу спросить и увидеть в его глазах ответ, но… Вздыхаю и перевожу взгляд на Василия. Что мне известно? Имя, место службы в далёком прошлом и намёки. Рассматриваю мужчину, невольно пытаюсь найти схожесть с сыном.

— Хорошо, — поднимается Рогов. — Забирайте своего парня.

Вздрагиваю:

— Своего парня?

Перевожу взгляд на Ваню и хмурюсь. Он улыбается мне, даже подмигивает. Знает?

— Ермолаев служит в его части, — приподнимает брови Рогов.

Смотрю, как встаёт Ваня, отец выводит его из кабинета. Оба ведут себя так, словно чужие. Игра ли это? Но волнение за Ваню проходит. Что бы там ни было, парень не пострадает. Поворачиваюсь к Рогову:

— Вы так просто его отпустили. А намекали на какую-то могущественную сторону.

— Ну, дорогая Нина Ивановна, — мило улыбается этот хитрец, — а что я мог противопоставить документам? Вам, как никому другому, должно быть известно, что в нашей стране больше ценится бумага, чем человек и его догадки. Мне нечего противопоставить справке с печатью. Зато, — он многозначительно хлопает по синей папке, — у нас есть щедрый подарок. Скорее, это походит на приглашение поучаствовать в общей игре, но лучше принять чужие правила, чем оказаться за бортом.

Глаза его азартно сверкают, я и сама не сдерживаю улыбку.

— С чего начнём?

— С того, что я отвезу вас домой, — безапелляционно заявляет Степан. — Я договорился об отгулах для вас не для того, чтобы вы рисковали своей жизнью. У вас другая роль в системе, не зарьтесь на наш хлеб, а я буду держать вас в курсе.

— Хорошо, — смеюсь я, — не буду лишать вас ни куска хлеба, ни куска свинца. Кстати, о последнем. Как ваша рана? Может, это я подвезу вас до больницы? Вы же укоряли, что ищете меня, вместо того чтобы смиренно лежать под капельницей.

— Чуточку преувеличил, — виновато поглядывает Степан, но в карих глазах пляшут смешинки. — Вам всё равно не удастся подвезти меня, ведь ваш автомобиль…

— Точно, — мрачнею я.

Мою крошку отчаявшийся депутат угробил: под дождём не справился с управлением и боднул дерево. Рогов обещал помочь уладить вопрос с компенсацией, но какое-то время я без колёс. Плохо. Соглашаюсь с предложением отвезти меня, стараюсь не реагировать на осторожные намёки оперативника. Конечно, я оставила при себе все воспоминания о событиях вечера, поделилась лишь тем, что поехала за похитителями Светланы, а в доме обнаружила Мершикова, который угнал мою машину. Больше ничего не видела и не слышала. Дело не в том, что я не доверяю Рогову, я не хочу неосторожным словом навредить Ване, который и так, кажется, ради меня пошёл на «побег».

Дома я целую родителей и, приняв душ, ухожу к себе. Я так сильно устала и перенервничала за этот день, что даже уснуть не удаётся. В голове крутятся мысли, не отпускают предположения и догадки. После страшного поступка Светланы я на многие события смотрю иначе. И то, что она говорила мне, уже видится манипуляцией. Как бы я ни старалась судить непредвзято, я тоже человек. И симпатия (или сочувствие?) влияли на то, как я относилась и к скандалам, и к изменам, и к неприятностям с заводом по производству хлора. С этими невесёлыми мыслями погружаюсь в сон.

А утро начинается странно. Открываю глаза и, ощутив подкатывающий к горлу ком, слетаю с постели и пулей несусь в ванную. Так тошнит, словно отравилась. Замираю: так меня же отравили! Наверное, ещё придётся помучиться. Умываюсь и привожу себя в порядок. Включаю зарядившийся за ночь сотовый и при виде трёхзначного числа пропущенных звонков растерянно опускаюсь на стул. Какой отгул? Если не хочу, чтобы моих помощниц и коллегу, которая осталась в суде одна, разорвали на части, нужно лететь на работу. Знать бы заранее, чем грозит легкомысленное отношение к здоровью, но сейчас чувство ответственности перевешивает чашу здравого смысла.

***

Звонит телефон. Не отрываясь от дела, прижимаю трубку к уху:

— Нин, — обиженно говорит сестра, — ты обещала не опаздывать на мой день рождения!

— Что? — рассеянно переспрашиваю и, вздрогнув, едва не роняю трубку: — День рождения?

Смотрю на дату и холодею: так оно же сегодня!

— Скоро буду, — обещаю, но понимаю, что уже ничего не успеваю.

Собираюсь торопливо, зову Люду, помощница появляется в дверях, приваливается к косяку. За последние несколько дней из активной, пышущей здоровьем девушки даже она превратилась в слабое подобие человека. Вчера вышла судья после больничного, завтра ждём возвращения другой из отпуска, будет полегче. Всё ещё ужасно, но чуточку проще. Можно будет спать не четыре часа в сутки, а целых пять! Неслыханная роскошь, особенно если при этом успеем добраться до кровати.

— Собирайся домой.

От моих слов на её лице появляется тень надежды, я же поднимаюсь из-за стола и, ощутив дурноту, едва не роняю папки на пол. Люда меня удерживает:

— Нина Ивановна! Вы так побледнели! Всё в порядке?

— Нормально, — выдыхаю.

Снова ощущаю тошноту, прижимаю ладонь ко рту.

— Вам бы к врачу, — советует Люда.

— Да это всё проклятый хлор, — бормочу. Киваю: — Прошло уже, пошли. Сегодня у Олеси день рождения, мне ещё подарок забрать надо.

— Подвезти? — заботливо спрашивает Люда.

Со смехом смотрю на помощницу: и куда полумёртвая моль делась? Глаза горят любопытством, ротик приоткрыт.

— Интересно посмотреть на подарок Леське? — улыбаюсь и киваю серьёзно: — Ты меня очень выручишь. Я совершенно потеряла счёт времени.

— Немудрено, — тяжело вздыхает Люда. — Я забыла, что такое секс.

Вздрагиваю и ощущаю, как горят щёки, а внизу живота потеплело. Самой от себя смешно, но даже слово «секс» вызывает вихрь картинок, от которых хочется лезть на стену. Руки Вани на моём животе, длинные тонкие пальцы вырисовывают круги на чувствительной коже, будят огонь внизу живота, разгоняют кровь по жилам. Тело парня, сильное и поджарое, от одной мысли о котором прикусываю губу, сдерживая стон. Я думаю о Ване каждый день, каждый миг. Он со мной и когда я отписываю по ночам дела, и когда вступаю в зал суда, и на планёрках. Жаль только, что лишь в моём сердце и моих мыслях, а не рядом. Я не могу ощутить его объятия и поцелуи, о которых с каждым днём мечтаю всё больше.

В рафике Люды смотрю в окно и снова борюсь с тошнотой. Помощница без умолку болтает, будто хочет компенсировать часы, в которые приходилось напряжённо работать, и теперь вываливает на меня новости последних двух недель. Я же думаю о том, как быстро летели дни. И в то же время тянулись немилосердно долго. Даже во сне я волновалась за Ваню. То мне снилось, что его призвали к ответу за дезертирство и посадили в тюрьму. То я просыпалась в поту оттого, что привиделось, будто его послали в горячую точку.

От салона, где я забрала наконец подарок для сестры, еду сама. Пахнет новым пластиком и не выветрившейся резиной. Я всё же решила взять для Олеси новый автомобиль и, пожертвовав удобством в пользу механики, купила машину с небольшим кредитом. Улыбаюсь в предвкушении реакции сестры: сегодня Леська уже не спросит, как папа доберётся до санатория, она же сама первая с радостью предложит отвезти его. И даже если он будет сопротивляться, отвезёт его точно.

В подъезде замираю у двери соседа, но не решаюсь позвонить. Тётя Таня, как ни спрошу о Ване, в ответ лишь счастливо улыбалась. Ждала, что сын вот-вот вернётся из армии. Значит, она ничего не знает о его «самоволке». Да и с Василием я больше не сталкивалась, а спросить прямо не позволяла совесть. Честно говоря, даже смотреть в глаза женщине я не могла. Боюсь представить, что она скажет, когда узнает. Если узнает.

Вздыхаю и поворачиваюсь к нашей квартире. Цепляю праздничную улыбку (хоть чертовски устала, но сестра имеет право на праздник) и готовлю красивую коробочку, в которой лежат ключи от машины. Нажимаю звонок, хотя могу открыть дверь сама. Леська распахивает её и нетерпеливо втаскивает меня в коридор.

— Подарок, — начинаю торжественно.

— Да, отличный подарок, — перебивает Леська и подмигивает: — Надо же, день рождения мой, а подарок тебе! Но мне ни капельки не обидно.

И, не давая даже туфель скинуть, тянет меня в комнату. Застываю на пороге. За большим столом, который ради праздника вытащили в гостиную, кроме родителей вижу тётю Таню, её мужчину и их сына. Ваня оборачивается и с улыбкой машет мне:

— Привет, Нина! Я вернулся.

Разглядываю его, будто не узнаю. Гладковыбритое лицо, мальчишеская улыбка, блеск голубых глаз. Он словно снова вернулся на год назад, стал тем открытым и весёлым мальчишкой, который занимается танцами. Просторная футболка скрывает накачанные мышцы, аккуратная стрижка приоткрывает белую кожу на висках. А вот щёки уже подзагорели. Где же он был это время? Почему так сильно похудел?

— Ты изменился, — говорю.

Леська тащит меня к столу и усаживает рядом с Ваней. Проклятые туфли всё ещё на мне, но я уже не смогу подняться и уйти, чтобы снять их. Ваня примагничивает меня, невозможно оторвать даже взгляда от его приветливого лица. Хочется протянуть руку, прикоснуться, провести кончиками пальцев по коже, прижаться к нему, вдохнуть мужской запах. Но я сижу и просто смотрю, как будто между нами невидимая стена. Непреодолимая пропасть десяти лет. Частокол из сплетен и осуждения подобных отношений. Разлом, который может возникнуть между нашими семьями, если правда станет известна. Мне, как старшей, придётся взять в руки контроль над ситуацией и прекратить эти отношения.

— А мне кажется, ничуточки, — весело щебечет тётя Таня. — Как уехал, таким и вернулся. Может, чуть подзагорел.

— Возмужал как есть, — басит мой папа. — И подрос! Смотри, был ростом с Лесю, а теперь выше Нины!

— Да он Нинку перерос ещё в школе, — смеётся мама. — Да и когда ты их видел? Всё служба да служба. Хорошо, что помнил, как детей зовут! Да и мы с Таней всё на работе. Нина была Ване и сестрой, и матерью.

Вздрагиваю, как от удара. Становится ещё противнее оттого, что я не сдержалась и не сумела предотвратить эту связь сразу. А теперь придётся выдирать Ваню из груди… возможно, вместе с сердцем. Леська ставит передо мной бокал и восклицает:

— Штраф опоздавшей! До дна!

Я отвлекаюсь, смотрю на вино, хмурюсь: я ещё ничего сегодня не ела, да и чувствую себя неважно, но именинница настаивает. Поднимаю бокал, но стоит терпкому виноградному аромату коснуться обоняния, как к горлу подкатывает тошнота. Бокал выпадает, на белоснежной скатерти разливается алое пятно, а я, стуча по паркету каблуками, бегу в ванную. Склоняюсь над унитазом: проклятый хлор! Жаль, нельзя выбить тому гаду второй глаз! Когда же станет легче?

— Ты, случаем, не беременна? — слышу тихий голос сестры.

Медленно поворачиваюсь и, вспоминая свой женский цикл, с ужасом смотрю на бросившуюся мне на помощь Лесю.