Глава 9

Прижимаю ладонь ко лбу, настороженно смотрю на человека, а узнав его, покрываюсь холодным потом. Это же Евгений Георгиевич, «врач», который «погиб» от руки Рогова! В ушах звенит, мысли путаются, я спотыкаюсь. Одно дело — размышлять о преступлении, другое — видеть подтверждение своих догадок. Неясным остаётся только моё участие в этом деле: почему Рогов так рьяно вцепился в меня? Неужели думает, что Мершиков влюбился в судью? Это глупо. Стоит только вспомнить, как депутат удирал, сверкая пятками, бросив меня на произвол судьбы, так всё сразу ясно. Мне. Но не Степану Деомаровичу.

Мужчина хватает меня за локоть и нетерпеливо тащит в сторону второго дома, чуть больше и новее, чем тот, в котором держали меня. Я оборачиваюсь, но Светланы на крыльце не вижу. Впрочем, что ей здесь делать? Возможно, она и при моём появлении там стояла лишь для того, что убедиться — птичка в клетке. И доложить тому, ради кого предала мужа и себя. Ведь судя по тому, как Рогов легко подставлял женщину, ему плевать на неё. Лишь бы прикрывала их делишки да ноги раздвигала.

«Мёртвый» преступник вталкивает меня в комнату и ведёт к одному из двух старых продавленных диванов, с силой сажает на один и замирает рядом. Я смотрю на лжедоктора исподлобья и, незаметно сжимая гвоздь, ожидаю чего угодно. Но мужчина не двигается, глядит прямо перед собой. Слышу шаги и приближающиеся голоса, вторая дверь отворяется, и в комнату входит… отец Ивана!

— Василий, — шепчу в потрясении, не сумев сдержаться.

Он скользит по мне озадаченным взглядом, оборачивается к двери, в проёме которой появляется сам Рогов. Степан Деомарович улыбается мне так, словно это не его подручный притащил меня сюда, а мы случайно встретились в городском кафе:

— Как себя чувствуете, Нина Ивановна?

— Спасибо, — отвечаю в тон, — неплохо, несмотря на то, что меня похитили.

— А как ваш малыш? — с неизменной заботой в голосе уточняет Рогов.

Мне хочется гвоздём проткнуть ему что-нибудь стратегически важное. Да как он посмел спросить о ребёнке?! И в следующее мгновение я настораживаюсь: так он знает о моей беременности? Да я сама только что о ней узнала. Но нечего удивляться, если вспомнить, откуда меня забрал Миша. Плохо, очень плохо в создавшейся ситуации. Смотрю на отца Вани, и в животе скручивается узел страха. Кажется, я неправильно поняла причину своего похищения.

— Как вы можете убедиться, — не дождавшись моего ответа, елейным тоном продолжает Рогов, — любовница вашего незаконнорождённого сына и ваш будущий внук в полном порядке. Можем ли мы продолжить обсуждение нашей маленькой проблемы?

— Не можете! — решительно заявляю я и смотрю на Василия. — С похитителями нельзя договариваться, потому что они никогда не выполняют своих обещаний.

— Я не могу иначе, — с обречённой улыбкой отвечает отец Ивана.

— Вот и славно, — кивает Рогов и, приподняв брови, смотрит на своего подельника: — Верни её на место.

— Вы не будете нас разлучать, — тоном, не терпящим возражений, заявляет Василий, — или никакого обсуждения и не состоится.

— Но… — заикается было Рогов, а потом расплывается в улыбке. — Впрочем, почему бы и нет? — Поворачивается к лжедоктору: — Не будем разделять будущего деда и будущего внука? Или кто там родится?

Евгений Георгиевич, если это, конечно, настоящее имя преступника, ухмыляется и кивает на дверь. Я поднимаюсь и подхожу к Василию, беру его ладонь обеими руками. Он чувствует мою дрожь и едва заметно пожимает мою кисть. Я опускаю голову и, стараясь не встречаться взглядом ни со Степаном, ни с лжедоктором, иду к выходу. Слышу, как фыркает Рогов за спиной. Словно сытый кот, удивлённый странным поведением мыши.

Не доставлю оперативнику удовольствия! Не буду ни спрашивать его, ни умолять отпустить, ни обвинять в предательстве. Смысла не вижу, но вот Рогов, судя по реакции, ожидал от меня чего-то иного.

Послушно захожу в темноту комнаты, оборачиваюсь и быстро осматриваю коридор, который ведёт из этой части дома в ту, где мы только что были. Когда дверь отрезает свет, прячу лицо в ладонях и сажусь на корточки. Едва сдерживаю отчаяние, в гулкой тишине отчётливо слышен мой всхлип.

— Тише, девочка, — опускаясь рядом, обнимает меня за плечи Василий. Шепчет на ухо: — Я никому не позволю причинить тебе вред.

Отнимаю руки от лица и глухо спрашиваю:

— Что вы тут делаете? — Он молчит, я повышаю голос: — Зачем вы здесь?

— Потому что здесь ты. — Снова улавливаю в его тоне нотки безнадёжности, от которых мурашки волнами бегут по спине. — Ты знаешь о законе кармы?

Услышать такой вопрос от военного настолько нелепо, что у меня вырывается смешок:

— Что?

— Я вот не верил, — так же тихо и обречённо продолжает Василий, — а зря…

— Да что вы такое говорите? — злюсь я.

— А как ещё объяснить то, что ситуация повторяется? — Слышу невесёлый смешок. — Как и двадцать лет назад жизни молодой красивой женщины угрожает опасность. Как и её не рождённому ребёнку. Разница лишь в том, что тогда это был мой будущий сын, а сейчас дитя моего сына. Ты же слышала, что сказал Рогов? Это правда. Иван Ермолаев мой родной сын. Поэтому я жизнь отдам, но не позволю навредить моей невестке.

Я замираю, даже дыхание задерживаю: что же случилось двадцать лет назад? Ощущаю плечом тепло мужского тела, слышу учащённый стук его сердца. Василий волнуется за меня, а я думаю о ребёнке. И о Ване. Вздыхаю и стараюсь мыслить здраво.

— Василий… простите, как ваше отчество?

— Зови меня папой, — дрогнувшим голосом просит он.

Я запинаюсь на полуслове, но, поразмыслив, пожимаю плечами:

— Хорошо, папа. Давайте оставим вопросы кармы и повторяющихся событий на то время, когда мы сядем с вами за общим столом и, попивая горячий чаёк, поспорим о мироздании?

— Давай, — тихо смеётся он и добавляет: — Но предупреждаю сразу, что не спорю о мироздании с теми, кто обращается ко мне на «вы».

— Скажи мне, — послушно перехожу на «ты», — почему ты здесь? — Предупреждая его ответ, тут же добавляю: — Меня привезли только что, и почти сразу я встречаю тебя. Но слышу, что мной уже шантажируют. Ты знаешь, что это за место?

— Конечно знаю, — слегка удивлённо отвечает он. — Я приехал на встречу с Роговым, но договориться мы не сумели. Я уже почти одолел его, как он поставил мне «шах и мат», объявив о том, что ты убила человека, и только от моего «правильного» решения зависит, посадят ли тебя в тюрьму.

— Понятно, — мрачно отзываюсь я и уточняю: — А разговор, конечно же, о найденных на заводе наркотиках? Или о той папке, которую передал мне Ваня? Догадываюсь, что в ней были свидетельства, которые могли раскрыть вину Рогова.

Слышу злой смех и настораживаюсь:

— Что смешного?

— Я не над тобой смеюсь, девочка. Над собой. Рогов подловил меня на том же, на чём я его, — рассерженно поясняет Василий. — Та папка, которую я через Ваню передал тебе, чтобы Рогов понял, что ты под моей защитой. Степан знал, что если с тобой что-то случится, эти данные всплывут.

— Понятно, — говорю и устало опускаюсь на пол. — То-то он с момента, как получил папку, постоянно вился рядом. А теперь поймал нас обоих, так что бояться больше некого?

— Не сиди на полу, — ворчит Василий. — В твоём положении нельзя простужаться. Вот, сядь на мой пиджак. — Слышу шорох, ощущаю тёплые руки и, послушно усевшись на мягкий свёрток, согреваюсь в отеческих объятиях. — А теперь расскажи, что именно произошло. Никогда не поверю, что ты убила кого-то.

Киваю и, насмешливо улыбаясь (в темноте этого не видно), начинаю рассказ о том, как улизнула из больницы, и что за этим последовало. Василий молчит, лишь тяжело дышит да едва слышно скрипит зубами.

— Ясно, — произносит отрывисто. — Это хорошо.

— И чем же хорошо? — невесело усмехаюсь я. — Тем, что человек, который хотел мне рассказать о Рогове, погиб? Или тем, что Степан Деомарович не собирается меня убивать, а лишь хочет посадить в тюрьму?

Холодею при мысли, что мне на самом деле очень повезло. Что могло помешать оперативнику, например, «случайно» задеть меня пулей так, что я бы за несколько минут истекла кровью? Уверена, для опытного оперативника не составило бы труда это сделать. Я была в двух шагах!

— Иван отличный парень, — неожиданно меняет тему Василий. — Веришь ли, как увидел его в военкомате, сразу узнал. У меня сердце кольнуло, хотя никогда не жаловался на эту мышцу. — Вздохнул и тихо продолжил: — Будто на себя в молодости посмотрел. Поговорил с кем надо, чтобы ему один хороший человек предложил особую службу.

— Подождите, — хмурюсь я. — Говорите, что впервые увидели Ваню в военкомате?

— Да, — отвечает Василий. — В тот день я приехал в ваш город, чтобы встретиться с Мершиковым, но столкнулся с этим парнем. — Он замолкает на мгновение, слышу вздох. — Словно в зеркало посмотрел и не смог снова отвернуться. Понимал, что могу подвергнуть его и мать опасности, но…

— Но? — с замиранием сердца уточняю я. Василий только что признался мне, что встречался с Мершиковым! — Неужели вы связаны с наркотиками?

Василий молчит и мягко гладит меня по волосам. Словно и не слышит вовсе. Вздыхаю и спрашиваю:

— Зачем вы собирались встретиться с Мершиковым?

— Снова на «вы»? — хмыкает он.

— А мы не о мироздании говорим, — резко отвечаю я.

— Тише, — тревожно просит он. — Тебе нельзя волноваться.

— И как мне не волноваться, — едва не срываюсь на крик, — когда оказывается, что отец моего парня наркобарон?

Он смеётся, и я в ярости отталкиваю мужчину.

— Ты же судья, — всё ещё посмеиваясь, говорит он. — Разве можно обвинять без доказательств?

— Не путайте судью и прокурора, — ворчу я. — Обвинять не моё дело, но я могу сложить два и два!

— Вижу, — подтрунивает он, — что получилось в результате этой немудрёной математики пятьсот тридцать один.

— Почему именно пятьсот тридцать один? — удивляюсь я.

— А меня больше волнует, почему не миллион. — Василий неожиданно меняет тон на суровый: — С чего ты решила, что я наркобарон?

— Всё просто, — отвечаю, не понимая, почему он отпирается. — История двадцатилетней давности. Вы намекнули, что Татьяну похитили, чтобы вынудить вас сделать что-то гадкое. Затем вы появляетесь там, где происходит проблема, которая, как оказалось, связана с наркотиками. Встречаетесь с Мершиковым, договариваетесь с Роговым. Не о поставке ли новой партии? Признайтесь, что вы и есть тот загадочный и неуловимый поставщик, которого сами же якобы ищете. Какое прекрасное прикрытие! И после этого ещё спрашиваете о карме?

— О карме ты говорить не захотела, — снова смеётся Василий. Но смех тут же обрывается, отец Вани серьёзно поясняет: — Нина, двадцать лет назад мне пришлось в обмен на жизнь любимой женщины отпустить преступника, которого я поймал с поличным. Этот человек не только служил со мной в одной части, но и был братом моей жены. Я собирался развестись с Галей, но тут случается ЧП, и Степан требует, чтобы я прикрыл его. Да ещё Галя грозится выпрыгнуть из окна, если брошу её. Татьяна уговорила меня отпустить Рогова, а сама сбежала. Я всё равно развёлся с Галиной, но любимую искать не посмел.

Спина моя холодеет, хочется лично придушить Рогова.

— Так он шантажировал вас все эти годы? — с горечью спрашиваю я. — Вот сволочь.

— Но когда я встретил Ваню, решил, что судьба дарит мне шанс всё исправить. Я сделал всё, чтобы научить парня защищать себя и семью. И уже не отставал от Рогова, следил за ним, тщательно собирал все мелкие промахи и серьёзные ошибки, — признаётся Василий. — Перевёлся в управление по борьбе с наркотиками, переманил на свою сторону Мершикова. Депутат оказался мастером подводных игр. Он долго не соглашался сотрудничать, но стоило рассказать, что сестра Рогова использовала депутата, чтобы затянуть в сети брата, сдался.

— Сестра? — озадаченно переспрашиваю я и судорожно втягиваю воздух. — Так это…

Та женщина, что при всех бросила Мершикову в лицо деньги! Был скандал, но его быстро замяли. Та красавица и есть бывшая жена Василия?

— Галина Деомаровна, — кивает он. — Мершиков тогда разозлился так, что мы с ним быстро договорились. Депутат легко манипулировал своей женой, с которой у Рогова установились весьма близкие отношения, и даже вынудил её попытаться подставить самого себя.

— Погодите, — мотаю головой. — То есть вы сотрудничали с Мершиковым, чтобы подловить Рогова? Фёдор Петрович знал о том, что Светлана любовница Рогова, и сделал всё, чтобы женщина пошла на преступление и подставила его самого? Но зачем?

— Она подкинула наркотики на завод, чтобы подорвать репутацию мужа. Тогда при разводе получила бы всё. После этого, как по цепочке, начали поднимать дела об отравлении хлором. Я сделал всё, чтобы распространить слухи о возможной ошибке. Мол, отравление было вовсе не хлором. Рогов пытался замять всё это, свалив вину на жену депутата, но внимание к себе уже привлёк. А дальше как круги на воде… Уверен, что те, кто поставляет Рогову товар, наверняка прибыли в город.

— Так вы всё это затеяли, чтобы выйти на поставщиков? — потрясённо ахаю я.

— Нет. — Голос Василия звенит болью и ненавистью. — Я лишь хочу, чтобы Рогов так думал. Поэтому и уговаривал его сдать поставщика. Но Степан вывернулся. Заявил, что ты в его руках. А мне было нужно лишь, чтобы его люди слышали, о чём мы говорим. Этого достаточно для…

— …того, чтобы Рогов бесследно исчез, — потрясённо заканчиваю я. Качаю головой: — Если бы Рогов признался, тем самым подписал бы себе смертный приговор. Вот это партия! Ваша месть очень изощрённая. Но зачем нужен брачный договор? Тётя Таня приходила ко мне за советом. Уж простите за интерес.

— Имеешь право знать, — вздыхает он. — Только в этом трудно признаться. Дело в том, что я болен. Неизлечимо и, скорее всего, жить мне недолго.

Сердце замирает у меня в груди:

— Что? И сколько это «недолго»?

— Настолько, что я тороплюсь закрыть все долги, — говорит он, и по мягкому тону я знаю, что Василий улыбается. — Хочу всё оставить любимой женщине и ребёнку, обеспечить их тем, чего лишил по своей трусости, но…

— Без завещания, чтобы их не пугать, — снова заканчиваю за него и порывисто прижимаюсь к его груди.

— Не нужно жалости, девочка, — тихо говорит он. — Это всего лишь жизнь. Я был дрожащей тварью столько лет. Лишь получив диагноз, перестал бояться.

— И поэтому заговорили о карме, — улыбаюсь сквозь слёзы.

Мне больно от мысли, что Ваня ещё не обрёл отца, а уже теряет его. Василий обнимает меня, шепчет:

— Не говори им, когда выберемся.

И тут раздаётся скрежет замка. По глазам бьёт яркий свет, звучит жёсткий голос:

— На выход!

Василий тяжело поднимается, берёт меня за руку, помогает встать. Я щурюсь, а в груди загнанной птицей бьётся сердце. Когда выберемся? Если! Если выберемся. Как бы ни успокаивал меня Василий, не верилось, что всё будет так просто. Рогову незачем оставлять нас в живых.

Ругаю себя, что так опрометчиво доверяла оборотню в погонах. Идеальная репутация и нарочитая неподкупность восхищали меня. Сейчас же, думая об этом, поражаюсь, как могла не замечать очевидного? Нет идеальных людей! Их не существует. А если ты встречаешь такого, то стоит насторожиться: человек, который играет в доброго супергероя — отличный актёр, и только. Но Степан Деомарович, судя по рассказу Василия, долгие годы оттачивал своё мастерство, неудивительно, что я поддалась очарованию «защитника». А защищал Рогов лишь свои интересы, сейчас я это осознаю.

Иду медленно, опускаюсь на тот самый продавленный диван, поднимаю взгляд на расположившегося напротив оперативника. Степан Деомарович смотрит своими тёмными блестящими глазами — такими обманчиво добрыми и честными! — и улыбается. А у меня мороз по коже ползёт, и волосы на затылке льдом стягивает. Не выбраться нам отсюда! Точно не выбраться!

— Что-то хотите мне сказать, Нина Ивановна? — почти мурчит и жмурится от удовольствия и осознания собственной неуязвимости Рогов.

— Я бы предпочла не разговаривать с вами, — отвечаю зло и, сдерживаясь, всё же задаю мучащий меня вопрос: — Зачем вы приказали убить одноглазого человека?

— Не понимаю, о чём вы, — ещё шире улыбается Рогов.

Но я-то вижу, что не только понимает, но и глумится. Жалею, что оперативник от меня далеко, сжимаю тот самый ржавый гвоздь, который прихватила с собой. Сейчас с удовольствием лишила бы глаза и этого оборотня.

— Это же вы приказали бедняге отравить меня, — говорю мрачно. — А ещё удивлялись, что нашёлся глупец, который не побоялся напасть на судью неподалёку от вас. Зачем надо было его убивать?

— Это вас нужно спросить, — не сдаётся оперативник и приподнимает брови: — Возможно, вам хотелось прикрыть грязные делишки отца своего любовника? У меня есть свидетели, что это якобы нападение организовали вы сами, чтобы пресечь слухи о том, что люди на заводе отравились вовсе не хлором.

— Вы сумасшедший, — говорю я. — Зачем мне это?

— Потом придумаю, — слегка поморщившись, отмахивается Рогов и, ухмыляясь, смотрит на противника. — А сейчас, — вытащив пистолет, неожиданно бросает его Василию, — даю тебе последний шанс.

Отец Вани ловит оружие, парой быстрых движений проверяет магазин и уточняет:

— И для кого эта пуля?

— Тебе решать, — хищно кривится Рогов, кивает на меня: — Если желаешь Нине добра, убей её! Или отдам женщину своим парням.

У меня дыхание от ужаса перехватывает, а Василий в порыве ярости мгновенно вытягивает руку, раздаётся звук выстрела. Всё происходит так быстро, что я ещё пару мгновений пытаюсь осознать трагедию, а тело отца Вани уже тяжело наваливается на меня. Холодея от ужаса, перевожу взгляд на Рогова.

— Ой, — ухмыляется он, — кажется, это был холостой патрон. Но кто об этом узнает? А я лишь защищался.

Лжедоктор, который стоит за диваном, где вольготно расположился Рогов, наводит дуло пистолета, из которого только что застрелил Василия, на меня. Зажмуриваюсь…

— Стой, — велит Рогов, я распахиваю глаза. Степан Деомарович поднимается и направляется ко мне. Невольно вжимаюсь в спинку, когда он, спихнув тело на пол, усаживается рядом и, положив руку на спинку дивана, улыбается мне так, словно мы у него на работе: — Нина, вы мне нравитесь. Честно! Я не хотел бы терять вас. Может, мы сумеем договориться?

Смотрю на него и борюсь с желанием вцепиться в противную рожу. Но зная, что на меня направлено дуло, сижу без движения. Будто со стороны слышу собственный бесцветный голос:

— Что вы хотите?

— Хочу, чтобы вы жили долго и счастливо, — берёт меня за руку Степан. О, как хочется вырвать кисть и двинуть оперативнику по роже! А Рогов продолжает обманчиво ласковым тоном: — Родили бы ребёночка. Может, стоит ради этого забыть небольшие неприятности?

— И помочь уладить те, что коснулись вас? — понимающе уточняю я и качаю головой: — Вы же сами говорили — я всего лишь цивилист. Уголовные дела не по моей части.

— Так это же легко исправить, — мягко уговаривает меня Рогов. Поглаживая мою кисть, смотрит в глаза. — Один звонок Розе Игнатьевне, и в вашей карьере произойдёт приятное изменение. Что скажете?

Я молчу, не зная, что ответить. Откажусь — и меня сразу убьют. А может, не сразу… Содрогаюсь, вспоминая слова Рогова о том, что отдаст меня парням. Но согласиться — значить продать этому дьяволу с ласковой улыбкой и тело, и душу. Стать второй Светланой без прав и воли. Быть пешкой, которую можно трахать, а можно бросить на растерзание псам, когда нужно будет отвлечь от себя внимание других опасных тварей.

Закрываю глаза и медленно вдыхаю. Прости, малыш! Мама не сможет выполнить обещание, не сумеет защитить тебя. Но и жить так, как предлагает оборотень в погонах, я не смогу. Если соглашусь — убью себя, хоть и продолжу дышать. Не смогу посмотреть в глаза ни Ване, ни своим родителям. Сглотнув подкативший к горлу ком, сжимаю во второй руке ржавый гвоздь и с улыбкой смотрю на Рогова.

— Хорошая девочка, — с лёгкой хрипотцой в голосе говорит он и, приоткрыв рот, подаётся ко мне.

По моему телу проходит гадливая волна, но я обвиваю плечи мужчину руками и позволяю его губам прикоснуться к моим. Искоса смотрю на второго: тот гадко ухмыляется. Рогов усиливает напор, рука его сжимает мою грудь, а я, примерившись, одним движением втыкаю гвоздь в шею оперативника.

Рогов замирает, в распахнутых глазах его замечаю удивление, по моим пальцам струится горячая кровь. Лжедоктор не видит гвоздя, принимая хрипы раненого за любовные стоны, продолжает лыбиться. Я тихо выдыхаю, радуясь, что помню лекции по самообороне и не промахнулась с ударом, нашариваю у Рогова пистолет. Надеясь, что преступник не заметит, взвожу курок.

Но звук получается слишком громким, а тело Рогова сползает с дивана. Лжедоктор напрягает руку, и я, понимая, что не успею выстрелить первой, замираю на миг. Звук выстрела, и я недоумеваю — боли нет. Преступник же, прижав руку к груди, падает, а в окна и в дверь врываются люди в масках. Я недоумённо смотрю на подбегающего ко мне Ваню, роняю пистолет и, прижав руки к губам, сдерживаю рыдание.

Ваня падает передо мной на колени, быстро ощупывает.

— Нина, Нина! — кричит. — Ты не ранена?

— Смотри, — шепчу немеющими губами. — Он убит. Это твой отец…

Ваня отпихивает тело Рогова и склоняется над Василием. Ощупывает его и, разодрав одежду, судорожно выдыхает. Я вижу бронежилет, и от облегчения перед глазами темнеет. Борясь с тошнотой, пытаюсь удержать сознание. Слышу чёткие приказы Вани. Кажется, он говорит, что у командира сломаны рёбра.

— Ваня… — раздаётся слабый шёпот. Я сползаю с дивана и падаю перед Василием на колени. Вижу, что командир пришёл в себя. Тот смотрит на сына и ворчит: — Что же ты так долго? Забыл, чему учил?

— Провинился, — зло рычит Ваня и, помогая товарищам перенести Василия на носилки, добавляет: — Вам придётся выжить, чтобы наказать меня за это!

Сослуживцы Вани уносят раненого, а сам он бросается ко мне. Сжимает так, что становится нечем дышать. Чувствую влагу на лице и не знаю, кто из нас плачет. Не хочу отпускать его, не желаю ни на секунду оставаться одна! Прижимаюсь ещё сильнее, хотя и так кажется, что мы одно целое. Это и есть семья.

— Да, — шепчу сквозь рыдания. — Да…

— Что «да», Нина? — целуя меня, спрашивает Ваня.

— Выйду за тебя, — смеюсь и плачу.

Он поднимается и, подняв меня на руки, выносит из дома. Вокруг шум, борьба, парни из внутренних войск скручивают преступников. Вижу, как ведут Светлану. И её затравленный взгляд, который женщина бросает на тело Рогова, пугает меня. Неужели она любит этого монстра?

— Я убила Рогова? — спрашиваю едва дыша.

— Он живуч как таракан, — усаживая меня в машину, едко отвечает Ваня. — Так что придётся ответить перед судом.

— Судом? — Смотрю с надеждой. — Удалось найти доказательства его причастности к торговле наркотиками?

— Нет. — Ваня усаживается рядом и смотрит серьёзно. — Рогов осторожен и не оставляет хвостов, но вот с одним свидетелем прокололся. Помнишь того охранника, которого сбила скорая?

— Павел, — киваю я. — Он что-то видел в ту ночь, потому и погиб?

— Он не погиб, — улыбается Ваня и выруливает из канавы. — Да, машина Павла сбила, но мужчину удалось спасти. Пришлось раненого спрятать, а похоронить пустой гроб, чтобы Рогов не добрался. По пути сюда ребята рассказали, что свидетель очнулся. Состояние у мужика ужасное, но того, что он уже успел рассказать, достаточно, чтобы отрубить голову этой гидре.

Я молча смотрю на дорогу, пытаюсь осознать, что страшная опасность позади. Руки дрожат, к горлу то и дело подкатывает тошнота. Раз за разом проигрываю в памяти произошедшее: гвоздь, выстрел, Ваня. Качаю головой:

— Ты не удивился, когда я сказала, что Василий твой отец.

— Я знал, — хмыкает он. — В военкомате служит мой хороший знакомый. Я посещал секцию восточных единоборств, которую он вёл. Именно Глеб предложил мне место в спецвойсках и намекнул, что стоит присмотреться к командиру. Пока служил, я расспрашивал Василия Анатольевича о жизни. Быстро выяснилось, что он служил там, где работала мама. Именно в то время я был зачат. Оговорки командира были так похожи на мамины! А уж когда застал этих двоих вместе, то отпали последние сомнения. — Ваня, хитро подмигивая, шепчет: — А потом всё ждал, когда они решатся поведать мне эту страшную тайну!

Я смеюсь и замечаю, что Ваня не поворачивает на дорогу, которая ведёт к нашему дому, а едет прямо.

— Куда ты меня везёшь? — удивляюсь.

— Замуж же хотела, — улыбается он.

— Сейчас?! — пугаюсь я. Оправляю испачканный в крови костюм, провожу пальцами по исцарапанным коленкам. — В ЗАГСе вызовут полицию, если мы так заявимся!

— Ага, — с удовольствием кивает Ваня. — Решат, что я тебя похитил! — Смеётся: — Я шучу, Нина! Сначала мы заедем в больницу, а потом уже в ЗАГС. Хочу убедиться, что с тобой всё хорошо. — Смотрит на меня нежно. — И с нашим малышом.

Всхлипываю и утыкаюсь лбом в его плечо. Спрашиваю:

— Почему ты так сильно хочешь жениться на мне?

— Ты красивая, — серьёзно отвечает он, — добрая, умная, сексуальная… — Стучит себя по губам подушечкой пальца. — Что же ещё? Ах да! — Ехидно добавляет: — А ещё беременная! Так что я не оставил тебе выбора.

— Погоди-ка, — потрясённо вздрагиваю я. — Не может быть! — Качаю головой, не веря своей догадке. — Ты это подстроил? Когда? Как?

— Не понимаю, о чём ты, — смеётся Ваня. Останавливает машину и, целуя меня в щёку, с хитрой улыбкой добавляет: — Это же могли расценить как давление на суд!

Хмыкаю в сомнении, но Ваня тут же разметает все аргументы одним поцелуем. Впрочем, почему одним?

***

В комнату влетает растрёпанная фурия, и я вздрагиваю:

— Кто ты? И куда дела мою сестру?

— Очень смешно! — фыркает Олеся и пытается пригладить взъерошенные от волнения и нервных метаний волосы. Окидывает меня возмущённым взглядом: — Ты ещё не одета?!

— Это как посмотреть, — ухмыляюсь я и бросаю горделивый взгляд в большое зеркало. — Бельё, которое подарила мне сестрёнка, такое красивое, что я думаю — может, мне так к жениху выйти?

— Издеваешься? — Олеся запускает пальцы в свои волосы, и мне становится ясно, что с причёской у неё будет бардак, пока я не выйду из дома. — Там выкуп уже вовсю идёт! Девчонки продержат сватов как можно дольше, нет проблем! Но ты же не хочешь опоздать на регистрацию? Или передумала замуж выходить?

— Хм, — глажу чуточку выступающий животик. — Тут без вариантов, если тебе дорог друг детства. Папа до сих пор на Ваню волком смотрит, как видит. Пальцы так к ремню и тянутся! Только и спасает, что намёки на его собственную свадьбу, когда мама на пятом месяце мной беременная была.

— Так, может, стоило ещё месяц подождать? — саркастично усмехается Олеся. — Традиции прежде всего!

— Боюсь, мы и так слишком затянули, — мрачнею я. — Василия Анатольевича из больницы отпустили только с медсестрой.

— Да я же несерьёзно, — с сочувствием обнимает меня Олеся. Вздыхает: — Ты же не виновата, что пришлось столько времени угробить на этого двуличного типа Рогова. Вот же сволочь, так упорно тянул тебя за собой. И Мершикова, гадина, как только не обзывала. Я думала, как родит, так подобреет, но нет, сука — состояние неизлечимое. Хорошо, что, несмотря на все кривотолки, правду не скроешь!

— Особенно если она задокументирована, запечатлена на видео и подкреплена показаниями свидетелей, — благодарно улыбаюсь я. — Спасибо Василию Анатольевичу, который передал в распоряжение внутреннего расследования всё, что собрал на Рогова. Да и за рекомендованного адвоката спасибо. Женька обиделась, грозилась на свадьбу не прийти. И как объяснить подруге, что обожглась так, что не доверяю даже своему отражению?

— Но оно тебе нравится? — разворачивает меня Олеся к зеркалу. — Стройная, красивая, в белоснежном кружевном белье и дорогущей подвязке, на которую не поскупилась твоя любимая сестрёнка! Я жду не дождусь, когда Ваня с тебя её зубами будет снимать.

— А может, обойдёмся без этого? — краснею я. — Мне не девятнадцать лет, чтобы задирать юбку при гостях.

— Прекрати! — возмущённо топает Леся. — У тебя красивые ноги! Можно и похвастаться.

— Олеся! — раздаётся мужской голос за дверью. — Где шарики?!

— Где-где, — ворчит сестра, — сказала бы в рифму, да королевам не пристало так выражаться! — Кричит: — Сейчас покажу! — Улыбается мне. — Две минуты, надевай пока платье, и я помогу тебе его застегнуть. Или маму позвать?

— Нет! — вздрагиваю я. — Она заплачет же…

— А у тебя макияж, — заканчивает за меня Олеся и кивает. — Я быстро!

Я слежу, как за ней закрывается дверь, и вздыхаю. Это значит, что одеваться нужно самой. Как всегда, помощников море, а помочь некому. Люда разыгрывает целое представление для сватов. Она месяц готовилась и грозилась раздеть их до нитки. Улыбаюсь: обнажённый жених — это что-то интересное. Особенно если учесть, какое у Вани тело. Только вот делить его я ни с кем не желаю! Потому попросила помощницу ограничиться лишь содержанием кошельков Вани и его друзей.

Мамы тихонько рыдают в обнимку уже с самого утра, поэтому Олеся даже не заикается о помощи. Женька отвезла меня к стилисту, но на обратном пути её колымага задымилась, и мне пришлось пробираться подворотнями в халате и с фатой на голове, потому что до дома оставался квартал и вызывать такси дольше, чем так добежать. Кстати, о Женьке! Беру сотовый:

— Ты в порядке?

— Нет! — чуть не плачет подруга. — Спаси, меня похитили пожарные!

— Это их нужно спасать, — смеюсь я, представляя, какое зрелище устроила красивым накачанным парням моя неугомонная Женька. Добавляю ехидно: — Хватай того, что посимпатичнее, и бегом на свадьбу. Может, под шумок и вас поженят! Только паспорт требуй, мало ли что.

— Обижаешь, — тут же меняет Женька тон на деловой. — Забыла, с кем разговариваешь?

— Не выходи из роли, — поддеваю я подругу и притворно вздыхаю: — Жаль, что твоя колымага не вчера загорелась. Девичник прошёл бы гораздо веселее с бравыми пожарными!

— Да разве с тобой можно веселиться? — обиженно тянет подруга. — Пить тебе нельзя, в клубе слишком громко, а стриптизёры плохо двигаются! Скукота!

— Что делать, если у меня на пластику глаз намётан, — подтруниваю я. — Те парни двигались чуть изящнее медведей-шатунов, даже в такт не попадали. К тому же одеты, как нетрадиционные. Вот если бы ты предложила стриптизёров в пожарных костюмах, может, я бы и передумала.

— Допросишься! — подхватывает подруга. — Будет тебе стриптизёр-пожарный!

— Ага, — хихикаю я. — Его тут сразу загасят. Если не Ваня, так его отец. Дальше второго этажа не пройдёт!

— Спорим? — воодушевляется подруга.

— Береги поголовье тех, кто спасает жизни, — сдаюсь я. — Выбирайся из плена и беги ко мне, а то платье помочь надеть некому. Кстати, мне пора!

Отключаюсь и, с улыбкой качая головой, поворачиваюсь к шкафу. Заметив в распахнутом окне мужскую фигуру, вздрагиваю и цепенею от ужаса. В следующее мгновение понимаю, что на незнакомце форма пожарного, на голове противогаз, а в руках цветы. Облегчённо выдыхаю: это не подосланный Роговым убийца, а всего лишь шутка моей проказницы-подруги, и облегчённо выдыхаю:

— Вы меня до чёртиков напугали! — Вспоминаю, что стою в белье и, закрываясь руками, киваю на прислонённую к окну лестницу: — Спуститесь сами или помочь?

Стриптизёр вдруг спрыгивает и идёт ко мне, протягивает цветы. Я сдёргиваю со спинки стула халат и, накинув его, ощущаю, как начинаю злиться. Шутки шутками, но предел должен быть! Вырываю букет и бью цветами стриптизёра по закрытому маской лицу (всё равно не больно!), велю:

— У вас два выхода, — показываю на дверь и на окно, — и пять секунд, чтобы убраться. Четыре, три…

Но упрямец начинает танцевать! Неплохо двигается, кстати, в отличие от тех вчерашних. Интересно, где его Женька откопала? Да о чём я? У меня сваты подступают, платье не надето, свадьбу на носу, а он тут красиво стягивает с себя брюки. Ого, какая попка! Почти такая же крепкая, как у моего Ванечки.

— Представление окончено! — кричу я и, раз парень не реагирует, подхожу и рывком стягиваю с его головы противогаз. — Ваня?!

Моей жених смеётся и подхватывает меня на руки:

— Не понравилось? А я слышал, ты мечтала о стриптизёре-пожарном!

— Ты что делаешь? — ахаю я и стягиваю ворот халата на шее. — Плохая примета увидеть невесту до свадьбы!

— Правда? — искренне удивляется Ваня. — Мне кажется, плохая примета не видеть ту, на ком собираешься жениться. Мало ли кого встретишь у алтаря! Сюрприза можно и не пережить.

— Да я не о том, — смущаюсь я. — Нельзя видеть наряд невесты.

— Наряд? — Ваня перестаёт улыбаться, взгляд его темнеет. Шепчет: — Ты собралась замуж выходить в этом? Весьма необычно! И уж точно незабываемо.

Кивает на виднеющуюся подвязку. Я одёргиваю халатик и мотаю головой.

— Нет, конечно. То есть да, но будет ещё и платье.

Поглядываю на шкаф, который, хвала всем богам, закрыт. Ваня опускает меня и, удерживая за талию одной рукой, второй нетерпеливо стягивает с меня халатик. Говорит хрипло:

— Тогда нужно немедленно всё снять, раз это плохая примета.

— Снять? — растерянно моргаю я.

— Конечно, — Ваня прижимает меня к стене. — Нам совершенно не нужны плохие приметы. И это тоже лишнее. — Срывает тонкое кружево трусиков. Приникает к моим губам и за миг до касания выдыхает: — Всё лишнее, кроме тебя!

Рука его пробирается меж моих бёдер, кончики пальцев скользят по влажной промежности, лаская бархатные складочки, словно случайно задевают пульсирующий бутон. Я выгибаюсь в спине и, не сдерживая стона, прижимаюсь к Ване всем телом. По жилам словно огонь растекается, волны сладкого удовольствия уносят меня к вершине так стремительно, что я забываю обо всём на свете. Свадьба? Да кому она нужна? Есть лишь я и мой мужчина, и Ваня правильно сказал: когда мы вместе, всё остальное лишнее. Наш мир особенный и яркий, наполненный безудержными стонами, ярким наслаждением друг другом, жарким шёпотом и нежными прикосновениями.

В руках Вани я ощущаю себя дорогим инструментом, настолько бережно обращается со мной мой герой. А я в благодарность за невероятную заботу и искреннюю любовь отдаю ему себя без остатка, играю мелодию сердца, музыку души. Позволяю ему всё, что только пожелает, доверяюсь полностью, раскрываюсь полностью. Когда мы вместе, между нами нет границ, мы словно становимся единым целым, одним вдохновением страсти и жаром наслаждения. Растворяемся друг в друге, дополняем партнёра и обретаем истинных себя. Каждый раз, погружаясь в пучину сладкой муки, я возвращаюсь обновлённой. Возрождённой. Настоящей!

Оглушающий свист вырывает меня в реальность. Тяжело дыша, смотрю на Ваню:

— Что это?

— Сигнал к бегству, — едва переводя дыхание, смеётся Ваня. Целует меня и, на ходу натягивая брюки, выпрыгивает из окна.

У меня сердце замирает, но Ваня, ловко перебирая руками, быстро спускается. Я же вздрагиваю и, накинув на голое тело халатик, бросаюсь к окну. Смотрю, как мой жених, помахав мне, прыгает в Женькину машину. Ах, интриганка! И ведь почти не солгала: вот и пожарные (парни ухмыляются и подмигивают мне), и колымага её занята. Мой почти муж там спешно переодевается к свадьбе, потому что вот-вот меня выкупят. Прижимаю ладони к горящим щекам. А я ещё не одета!

Чертыхаясь, бегу к шкафу, сдёргиваю с плечиков пышное платье и, путаясь в кружевах, спешно натягиваю его. Изловчившись, распутываю на спине шнуровку, одновременно запинывая остатки белья под кровать. И как раз вовремя: дверь открывается, и в комнату вваливается смеющаяся компания подруг. Меня окружают, помогают со шнуровкой, Леська ворчит, что причёска растрепалась, что макияж надо подправить. Не успеваю толком ничего ответить, как меня тянут к выходу, где, поправляя кривой узел наспех завязанного галстука, сияет улыбкой мой Ванечка. Мы оба краснеем и смеёмся, когда нас, подталкивая в спины, ведут к выходу.

Я всё ещё не могу поверить, что это реальность! Сжимаю ладонь Вани, следую за ним, сажусь в лимузин, рассеянно принимаю бокал шампанского, конечно же, безалкогольного! Пригубив, «закусываю» поцелуем. Ваня прикасается губами к моим нежно, словно к цветочному бутону.

— Не могу в это поверить, — шепчет, словно читает мои мысли, Ваня и прижимается лбом к моему. — Всё происходит на самом деле? Ущипни меня!

Я улыбаюсь и, потянувшись к жениху, осторожно прикусываю мочку его уха. Ваня сжимает мои плечи и, не сдерживая стона, приникает к моей шее. Оставляя дорожку влажных поцелуев, опускается ниже…

— Эй! — возмущённо вскрикивает заглянувшая в лимузин Олеся. — Платье помнёшь! Руки от неё убрал! Только испорти Нинке причёску, и я тебе волосы выдеру!

— Осторожно, — шепчу я Ване. — Сестра сегодня нервная.

— Спасибо за предупреждение, — так же тихо отвечает он и, едва сдерживая смех, подмигивает: — У меня для неё приготовлен сюрприз, который мгновенно исправит ей если не характер, то настроение!

— Надеюсь, не такой, как был преподнесён невесте? — ехидно уточняю я.

— Намного лучше, — таинственно отвечает Ваня.

— Врун. — Делаю вид, что обиделась. — Не могу представить что-то лучше того, что было.

— Я тебе докажу, что могу гораздо больше, — хрипло обещает Ваня, но, стушевавшись под раздражённо-убийственным взглядом Леси, отодвигается: — Потом. Когда ликвидируем основную угрозу. Где мой свидетель?!

Лимузин движется, мимо пролетают и остаются позади дома и деревья. А ещё моя прежняя жизнь. Все мои страхи и комплексы, от которых упрямо освобождал меня Ваня. Там же осталась и моя работа (увы, после скандала с Роговым пришлось покинуть должность), но я не жалею. Впереди у меня новая жизнь! Как сказал Ваня — остальное лишнее. Я верю своему юному внешне, но такому мудрому и надёжному мужчине.

Мельтешение гостей, оглушающий голос регистратора, подписи в брачном свидетельстве и вспышки фотокамер — всё это удалось пережить, потому что рядом Ваня. Я опираюсь на руку мужа и сияю от счастья. Всё правильно! Так и должно быть. Мне говорят, что я расцвела и похорошела, даже помолодела.

Оставив пиджак в лимузине, Ваня несёт меня по мосту так легко, будто я пушинка! Нас окружают люди, аплодируют, а мимо проезжающие машины гудят, слышны выкрики:

— Какая красивая пара!

— Счастья и любви! Горько!

Мы целуемся, и Ваня кружит меня, а я не сдерживаю испуганный визг. Прижимаюсь к мужу, шепчу:

— Осторожнее, я без белья.

Грудь мужа словно каменеет, взгляд мгновенно меняется. Ваня облизывает губы и переспрашивает:

— Без белья? Почему?

— Потому что один пожарный, — шепчу ему на ухо, — когда спасал меня от пламени страсти, разорвал его. А быстро найти другое я не успела.

Ваня сглатывает и, опуская меня, нетерпеливо тянет к машине. Вслед несутся крики:

— Куда же вы? Что, жених, быстро как спёкся? Полмоста только нёс невесту! Эй, красотка! Иди ко мне, я тебя ни на миг с рук не спущу…

Ваня останавливается и, неторопливо обернувшись, спокойно смотрит на мужчин.

— Я такого отношения к моей жене не спущу, — закатывая рукав рубашки, громко произносит он. — И готов доказать это по очереди каждому или всем вместе, мне всё равно. Одолеете меня? Тогда можете обратиться к моей жене. И никак иначе!

Мужики рассматривают моего мужа, а он уверенно смотрит на них, закатывая рукав на другой руке. Мышцы на его перевитых венами мускулистых предплечьях перекатываются под тёмной загорелой кожей. Мужчины переглядываются и, отвернувшись, удаляются, а я льну к Ване и с улыбкой шепчу:

— Какой ты суровый, даже возбуждает.

— Нина, — хрипло произносит он. — Чего ты добиваешься? Сначала заявляешь, что без белья, теперь это… Я не железный! Хочешь, чтобы я утащил тебя в кусты?

Смотрю на мужа, и сбивается дыхание: какой же он сильный и мужественный. Прикусываю губы, и Ваня со стоном приникает к ним, раздвигает языком, жадно исследует моё нёбо, трётся о мой язык. Дыхание наше сбивается, смешивается. Ванины руки скользят по моей талии, сильные ладони сминают через платье мои ягодицы, приподнимают…

— Нет, ну нормально? — возмущённо заявляет Олеся. Мы вздрагиваем, а сестра, уперев руки в боки, наступает на нас: — Мы тут с голоду умираем, а они друг другом никак не насытятся! У вас целая брачная ночь впереди! Не говоря уже о медовом месяце. Пожалейте гостей, дотерпите до ресторана, а там можете куда-нибудь исчезать. Искать вас никто не будет.

— Обещаешь? — хрипло перебивает Ваня.

Олеся опускает взгляд и, заметив оттопырившиеся брюки моего мужа, закатывает глаза.

— Вот же жеребец! Нинка, и как ты его терпишь?

— Едва, — так же тяжело дыша, выдаю я и чувствую, что краснею.

— Ага, — ехидно щурится сестра, — едва терпишь, чтобы не уединиться где-нибудь. — Она хлопает в ладоши. — Так, всё, с ритуалами покончено, брысь в лимузин! — Тянет меня за руку и шепчет на ухо: — Там кнопочка такая, нажмёшь — и поднимется перегородка. Только не шумите. — Поднимает голову и машет кортежу машин: — Молодые на месте! Двигаем в ресторан!

Тянет симпатичного свидетеля Вани в сторону Женькиной развалюхи:

— Мне надо с вами кое-что обсудить.

— Но я хотел сделать пару снимков.

Парень оглядывается, машет хорошей камерой с серьёзным объективом. Но Олеся неумолима, она запихивает несчастного в автомобиль и запрыгивает следом. Ваня с предвкушающей улыбкой тянет меня в лимузин. Искомая кнопочка находится быстро, а обречённый взгляд водителя перед этим показывает, что не мы первые используем длинную монстромашину подобным образом. И я уже безумно рада, что не успела надеть нижнего белья.

Самое яркое событие свадьбы, которое я не забуду никогда: приглушённый сиреневый свет, разукрасивший моё белоснежное платье в волшебный оттенок, превратив меня в мифическую фею, и сказочные блики на блестящей от любовного пота коже моего возлюбленного. Жадные губы, нежные прикосновения, жаркие стоны, сладкие слова признаний — всё слилось в радужный поток совершенно невероятных ощущений, рассыпалось от оглушающей разрядки. Увы, тихо вести себя нам не удалось.