Глава 8

Просыпаюсь и вижу, что Ваня ещё рядом. Лежит на самом краешке, мило сложив губы трубочкой, посапывает. Боже, совсем как мальчик! Но жизнь продемонстрировала, кто из нас больший ребёнок. Я, казалось, уже давно взрослая, вела себя по-детски. Переживала, что скажут люди, когда увидят нас вместе, ждала чьего-то одобрения, слов «хорошая девочка», которых никогда не последует.

Улыбаясь, пропускаю сквозь пальцы гладкие пряди мягких волос Вани, а он усмехается и, прищурившись, смотрит на меня. Шепчет:

— Доброе утро, любимая.

У меня перехватывает дыхание, щёки горят, по груди растекается лава, а на глаза наворачиваются слёзы. Отворачиваюсь и бормочу:

— Да что же такое?! Слёзы словно сами текут. — Вытираю мокрые щёки и, всхлипнув, тихо прошу: — Можешь подняться? Мне нужно…

Ваня вскакивает и осторожно помогает мне встать с кровати. Иду в туалет, умываюсь и смотрю на себя в зеркало. Почему я то смущаюсь, то набрасываюсь на Ваню, то рыдаю ни с того ни с сего? Может, пора в отпуск? Всё же мне не двадцать пять лет, чтобы работать сутками и не замечать этого. Видимо, нервная система расшаталась. Купить успокоительного… коньяка, например. Смеюсь сама себе и снова утираю слёзы. Две бутылки!

Слышу осторожный стук в дверь и быстро выхожу, улыбаюсь бодрому Симону Лазаревичу, отвечаю на его всегда вежливое и неторопливое приветствие.

— Пришли ваши анализы. — Врач опускается на кушетку. Перебирает бумажки и улыбается. — Знаете, они сейчас приходят сразу на… как там молодёжь говорит? На «мыло»! Ох, — смотрит на меня смеющимися глазами и качает головой, — в мою молодость мыло было лишь хозяйственное. А сейчас и жидкое, и твёрдое, и натуральное, и виртуальное! До чего техника дошла! А я не могу привыкнуть. Так и переписываю с компьютера от руки себе в шпаргалки.

Чем дольше он говорит, тем больше я начинаю нервничать. Симон будто подготавливает меня к чему-то. Наверное, анализы плохие. Он всё шуршит «шпаргалками» да вспоминает молодость, а у меня начинают трястись колени.

— У меня рак? — не выдерживаю я.

Ваня вздрагивает и, побелев как мел, смотрит на врача. Лицо того удивлённо вытягивается.

— С чего вы взяли?

Сглатываю ком в горле и всхлипываю:

— Вы тянете! Да я и сама плохо себя чувствую. И настроение меняется, как погода у моря, и слабость, и тошнота.

— Всё это нормально, — вытаскивает он листок с моей фамилией, — для беременности.

Вроде в палате тихо, а у меня в ушах будто набат. Нормально для беременности. Для беременности. Беременности. По спине ползёт холодок, а затем по телу проносится волна жара.

— Беременности?! — вскакиваю я и смотрю на Ваню. — Не может быть!

— Не может? — приподнимает седые брови врач и глядит с прищуром. — Утверждаете, что не вступали в половые сношения?

— Не утверждаю, — смущаюсь я и тут же вскидываю голову. — Но всегда с презервативом. Как я могла забеременеть?

— Ох, милая, — смеётся Симон Лазаревич. — Да у нас в акушерском отделении троих из сотни младенцев принимают именно с таким вопросом. И как я могла забеременеть?! Презерватив не даёт стопроцентной гарантии, можешь прочитать на упаковке.

— Я пропала, — шепчу. — Мама меня убьёт.

— Когда начнёт убивать, — говорит врач, протирая очки клетчатым платочком, — напомните ей, как она замуж выходила на пятом месяце беременности. У меня и компромат есть, — подмигивает он, — на фото! Подвенечное платье нарочно купили широкое, но…

— Правда? — присаживаюсь рядом. — Мама никогда об этом не говорила.

— Иван запретил, — хитро ухмыляется Симон. — И его можно понять. Когда у тебя рождаются дочки, начинаешь нервничать, чтобы они не встретили такого же нетерпеливого, как их папаша. — Он смотрит поверх очков. — Это я как отец утверждаю! Сам следил за дочерью до самого института, словно сыч. Но, мне кажется, ты давно переросла тот возраст, когда нужно бояться родителей.

Киваю молча и сжимаю пальцы в кулаки. Доктор что-то говорит, а я не слушаю. Мысли расползаются клочками тумана, сердце колотится так, словно я взбежала на десятый этаж. Вот тебе и «хлор»! Похоже, все приступы тошноты к отравлению отношения не имели. Да и та доза, как говорил доктор, была невысокой.

— Нина…

Поднимаю голову и растерянно озираюсь: доктора уже нет. Я и не заметила, когда он ушёл. Ваня опускается передо мной на колени и берёт мои руки в тёплые ладони. Смотрит нежно, говорит:

— Ты расстроена?

— Я? — Моргаю и робко улыбаюсь. — Мне страшно.

— Что скажут родители? — допытывается Ваня.

Мотаю головой и смотрю тоскливо. Я и сама не знаю, почему страх холодными пальцами сжимает мой затылок, но Ваня не отступает:

— Нина, пожалуйста. Будь откровенна со мной. Чего именно ты боишься?

— Да всего, — всхлипываю я. По щекам крупным бисером катятся ненавистные слёзы, но теперь я их не останавливаю. Это всё гормоны, скоро пройдёт. Высвобождаю ладони из рук Вани и загибаю пальцы: — Боюсь, что уже стара для ребёнка. Что не получится выносить его. Что родится больным. Что с моей сумасшедшей работой я не смогу его воспитать. Что…

Ваня приподнимается и подаётся вперёд, накрывает мой рот нежным поцелуем, и я замолкаю. Наши губы легко соприкасаются, Ваня проводит своими по моим осторожно и ласково. Шепчет, обжигая дыханием:

— Всё будет хорошо, любимая.

Я зажмуриваюсь, а по щекам снова текут слёзы. Утираю их зло и бормочу:

— Боже, если так будет все девять месяцев, придётся купить ведро, как у царевны Несмеяны!

Ваня хмыкает и легонько щёлкает меня по носу:

— Восемь.

— Что «восемь»? — удивляюсь я.

— Ты чем доктора слушала? — Он смеётся и тянет меня на себя, я падаю на него, и мы оба оказываемся на полу. Ваня шепчет: — Хорошо, что я слушал. — Переворачивается и, очутившись сверху, нависает надо мной. Целуя в лоб, говорит: — Ты не старая. И хватит так заявлять. — Касается губами носа. — Нет на свете ничего, с чем бы моя любимая не справилась. А уж выносить ребёнка точно сможет. И не раз!

Я хохочу и, ощущая щекотку от его дыхания, чешу нос. Ваня целует мои веки.

— Наш ребёнок будет самым здоровым, умным и красивым.

Смотрит потемневшими глазами и хрипло добавляет:

— В маму…

И жадно прижимается к моему рту. Нетерпеливо раздвигает губы, проникает языком и, переплетая его с моим, со стоном закрывает глаза. Ощущаю, как тут же наливается и твердеет его мужское естество, упирается мне в низ живота, и не сдерживаю ответного стона. В крови словно закипает лава, по коже пробегает волна сладкой дрожи.

— Как представлю, что ты кормишь младенца, перед глазами от желания темнеет, — шепчет Ваня.

Его горячая ладонь сжимает мою грудь сильно, собственнически, пальцы задевают отвердевший сосок. Я выгибаюсь от ласки, перед глазами вспыхивают искры, низ живота обхватывает огонь, между ног становится влажно. Двигаю бёдрами, трусь промежностью о его каменный член…

— Кх! — Мы вздрагиваем и смотрим в сторону, откуда раздался звук. У двери стоит медсестра с подносом и иронично рассматривает нас. — Даже не знаю, кому укол делать. Вроде по списку женщина, но подставил пятую точку совершенно иной гражданин!

Я краснею, судорожно выбираюсь из-под Вани и рывками поправляю одежду. А вот Ваня не теряется, садится по-турецки и подмигивает медсестре:

— Я согласен за неё хоть сотню уколов получить!

— Сотню? — Медсестра приподнимает накрашенные брови и ухмыляется. — Тогда наслаждайся последней минутой на попе, после процедуры во имя любви ты ещё долго не сможешь сесть!

Ваня смеётся, а я тяну его за руку, умоляя выйти. Парень упирается и предлагает у самой двери:

— А можно я ей укол сам сделаю? Я умею! И справка есть! — Сестра лишь фыркает, а Ваня склоняется и шепчет мне на ушко: — И много чего ещё умею. Поиграем потом в доктора и медсестру?

— Иди уже, — смеюсь я, выпроваживая будущего отца, — игрун! Жди в приёмной. Я попрошу меня выписать и спущусь.

Он кивает и, сунув руки в карманы, направляется к лестнице, а я возвращаюсь и со вздохом опускаюсь на кушетку. Приспускаю трусики и готовлюсь к уколу, когда неожиданно распахивается дверь и Ваня кричит:

— Выходи за меня!

И тут в мою попу втыкается игла.

— Твою мать! — кричу от неожиданности и боли.

— Хорошо, — послушно кивает Ваня. — Я ей позвоню.

И закрывает дверь. Медсестра откровенно хохочет, а я зарываюсь горящим лицом в простыню. Не такого предложения я ждала.

Когда медсестра покидает палату, я, массируя ноющее мягкое место, то морщусь, то посмеиваюсь. Это незабываемо, даже если меня разобьёт старческий маразм и одолеет склероз! Так, стоп. Ваня ругался, что я в бабушки раньше времени себя записываю, просил перестать. Начинаю прямо сейчас. Это просто… незабываемая жесть! Ваня неподражаем.

Оживает сотовый, жужжит, едет в вибрационном запое по столику. На экране высвечивается имя подруги-адвоката.

— Женька! — радуюсь я. — Ты по делу?

— А как же? — хмыкает подруга. — Хочу поздравить тебя с замужней соседкой. Сегодня, как только открылся ЗАГС, в нашем городе родилась ещё одна ячейка общества. Я проследила за подписанием договора и получила номерок симпатичного адвоката твоего офицерика.

— Он не мой, — смеюсь, — теперь уж точно!

И мечтаю, чтобы она так сказала о Ване. Мой… Благодарю подругу и, радуясь за тётю Таню, размышляю, когда же соседка откроет тайну своему сыну.

В ожидании справки хожу вдоль окна, с замиранием сердца выглядываю во двор. Вижу Ваню на лавочке, в его руках цветы! Откуда? Как и когда успел раздобыть букет? Уникальный парень. Звонит сотовый, отвечаю:

— Да?

— Нина Ивановна, — вкрадчиво спрашивает Рогов, — вы же хотели поговорить со Светланой Мершиковой? Возможно, сейчас последний шанс это сделать. Дело в том, что, похоже, у неё нервный срыв. Сейчас её осматривает тюремный врач, возможно, её переведут в другую тюрьму. Для людей с отклонениями в психике.

— Что? — вздрагиваю я. — Она же беременна!

— Тем более, — вздыхает Рогов. — Врач серьёзно опасается, что женщина что-то сделает с собой и навредит будущему ребёнку.

— Когда её переведут? — деловито спрашиваю я, размышляя, чем же могу помочь несчастной. После того как я узнала о своей беременности, что-то неуловимо изменилось в отношении к другим женщинам в таком же положении, будто объединяющий нас глубинный смысл жизни взвывал к состраданию. Тянуло помочь тем, кто носит под сердцем дитя. — Я постараюсь приехать до этого.

— Сегодня, — озадачивает меня оперативник. — Я предположил, что вы захотите увидеться с ней, поэтому взял на себя смелость и выслал за вами машину. Вот только на территорию больницы Мишу не пустили. Вы же помните моего коллегу Михаила?

— Разумеется, помню, — передёргиваю плечами, вспоминая многозначительную ухмылку того здоровенного парня в кабинете Рогова. — А где тогда машина?

— Выходите через запасной ход, — велит Рогов, — и идите к забору. Там за кустами дыра, сможет пролезть даже Миша! Он ждёт на обочине, за забором. Поторопитесь! Я задержу комиссию, как смогу, но…

— Выезжаю, — бросаю я, вскакивая с места.

Света… дурочка беременная! Зачем она пошла на это? Как бы ни убеждал меня Рогов, я всё равно не могу поверить, что мать будет прятать наркотики в детской. Это же её ребёнок! Маленькая девочка, такая светлая и радостная. Вспоминаю, как Мершикова открыла калитку, улыбающаяся и безмятежная. Мать только что играла с ребёнком во дворе. А потом сделала вид, что у неё боли в животе, вызвала лжедоктора с пистолетом. Всё это кажется театром абсурда, и что-то постоянно тревожит меня в этой истории, не даёт забыть о ней. Мысли то и дело возвращаются. Поэтому мне и необходимо поговорить со Светой. Посмотреть ей в глаза и услышать из её уст то, что она наплела про меня следователям.

Собравшись, прошу медсестру оставить готовую справку в приёмном покое. Мол, у меня срочные дела и я заеду за больничным позже. Или Люду пришлю. Хочу позвонить предупредить Ваню, но, глядя на чёрный экран телефона, недоумеваю: сломался? Вроде заряжала. На кнопки смартфон не реагирует. Шиплю раздражённо:

— Вот засада!

И телефона Вани я не помню. Ладно, может, мой отомрёт, так сразу позвоню. Времени нет, я бегу к запасному выходу, на улице озираюсь в поисках забора. В машине у Миши попрошу сотовый и свяжусь с Лесей, она предупредит парня. Поправляя сумочку на плече, заглядываю за каждый куст в поисках той самой дыры. Из-за невысокого деревца мне навстречу выходит мужчина в мятой и порванной одежде.

При виде повязки на его лице вздрагиваю и, узнав того самого человека, который попытался меня отравить хлором, отступаю.

— Стойте! — кричит он.

Взвизгнув от ужаса, прижимаю руку к животу, словно это может защитить моего ребёнка, и, развернувшись, бегу от мужчины. Горло сжимает ужас, хриплю в панике:

— Помогите!

Слышу топот за спиной, крик:

— Умоляю! Стойте! Вам нужно знать… Погодите! Дайте сказать!

Спотыкаюсь, едва не падаю в куст и тут вижу впереди искомую дыру в заборе, которую не заметила с самого начала и прошла мимо. Пробираюсь к ней, высовываюсь и, завидев машину, ору в отчаянии:

— Помогите! Миша!

Вываливаюсь с другой стороны и, взвизгнув от страха, подскакиваю при виде приближающегося одноглазого. Тот кричит:

— Мершикова не нанимала меня! — Застываю на месте и поворачиваюсь. Одноглазый, приникнув к забору, выдыхает: — Это…

Раздаётся хлопок, и тело мужчины вздрагивает. Распахнутый на полуслове рот на помертвевшем лице пугает, стекленеющий глаз, казалось, и сейчас пронизывает меня. Отшатываюсь и натыкаюсь спиной на каменное тело, оборачиваюсь. Миша смотрит настороженно:

— С вами всё в порядке? Не ранены?

— Нет, — мотаю головой и, наблюдая, как тело одноглазого заваливается на бок, всхлипываю: — Зачем вы стреляли?

— Вы кричали. — Громила обнимает меня, осторожно поворачивает. — Просили о помощи. Он же напал на вас.

Ведёт меня к машине, помогает сесть и заботливо пристёгивает.

— Я защищу. Не бойтесь. Рогов прислал меня на помощь. Этот парень сбежал из тюрьмы. Его соседи говорили, что он поклялся отомстить вам.

— Но, — растерянно оборачиваюсь на забор, где за дырой, невидимое в кустах, лежит мёртвое тело. — Кажется, он что-то хотел мне сказать. О Мершиковой…

— Он лишь хотел, чтобы вы остановились, — жёстко говорит оперативник. Выруливая с обочины, он рычит: — И мог вас убить! Зачем вы встали?

— Я… — бормочу и замолкаю.

Мне нечего сказать, я сама не понимаю, почему перестала убегать. Тело колотит от адреналина, в голове будто вата. А Миша несётся так, словно за нами гонятся все наркоторговцы мира. Так, значит, Рогов послал своего сотрудника, чтобы защитить меня от убийцы? А Светлана была лишь морковкой, чтобы выманить меня из больницы? Но… почему тогда он увёз меня? Ведь преступник убит. Нужно было вызвать полицию, оцепить территорию…

Осторожно смотрю на оперативника, а по шее ползёт лёд страха. Стараясь, чтобы голос мой не дрожал, прошу:

— Остановите, пожалуйста. Меня тошнит.

— У меня приказ, — сухо отвечает Миша и кивает на сумочку: — Можно туда.

Вжимаюсь в сидение. Дыхание перехватывает, в животе сворачивается тугой колючий ком страха. Не за себя, за моего малыша. А ведь правда, о том, что происходит в деле Мершикова, я знаю исключительно со слов Рогова. Документов не видела, со свидетелями не общалась. Я же только судья, и мои привычные дела — это разводы, долги и разделение имущества, а не уголовные. Единственные доказательства, которые я видела, да и то мельком, были в той синей папке, которую я передала оперативнику. Документы, которые должны были защитить меня от кого-то…

К горлу подкатывает ком, по спине скользят капли холодного пота. Папка, которая должна была защитить меня от того, кто стоит за депутатом! Некто неуязвимый, чтобы нагло и безнаказанно торговать наркотиками. Достаточно могущественный, чтобы прикрыть одно упоминание о них, когда на заводе по производству хлора случилось чрезвычайное происшествие. Тот, кому я безоговорочно доверяла, потому что он не брал взяток и не опасался увольнения. И только сейчас приходит понимание, почему Рогов никого не боялся и не нуждался в деньгах. И от осознания чудовищной правды темнеет перед глазами. Так вот за кем охотилось подразделение, в котором служил Ваня!

Неудивительно, что Рогов бегает, как здоровый лось, хоть и получил пулю в бок! Не было никакой пули. То, что я видела, лишь специально разыгранный для меня спектакль. Или не для меня, а для кого-то другого? Для того, кто охотится на Рогова, ведь оперативник «спас» меня тогда. Но какую же роль играет Светлана? Я не понимаю… Она точно звонила доктору и изображала боль в животе. Или не изображала? А доктору доверяла. Нет, я видела её смеющейся в том доме… Смеющейся ли? Иногда на слух трудно различить, смеётся человек или рыдает.

Мог ли Рогов, воспользовавшись тем, что в семье Мершиковых всё плохо, провоцировать ревность Светы, чтобы манипулировать самим депутатом? Ведь это оперативник показал мне видео, где похищают Мершикова. Мог ли он знать, что против него идёт игра и начать собственную? Разумеется! Та запись подтверждение! Кому придёт в голову ставить камеру, чтобы она снимала здание суда? Чтобы присматривать за автомобилем? Чушь собачья! Припаркованную на обочине машину сразу увезёт эвакуатор, это же опасность террористического акта. И как я сразу об этом не подумала?

Но что, если Рогов чист, а я пририсовала ему рога и копыта? Оперативник ни разу не был замечен в каком-нибудь сомнительном деле. Боже, я совершенно запуталась! Единственный, кому я продолжаю безоговорочно верить — это Ваня. Даже себе не так доверяю, как ему. Парень сказал, что Мершиков помогает вывести на свет того, кто стоит за наркотиками, значит, депутат всё же вне подозрений. Хоть и сволочь, но… Нет! Простить его не удаётся.

Самое главное, о чём сейчас нужно думать — куда меня везут. И зачем. Дома на обочинах становились всё ниже, деревья мелькали чаще, мы выезжаем за город, и от осознания того, что я сама пришла к похитителю, и никто не знает, где я, стало совсем тоскливо. Прижала руку к животу. Как же мне спасти нас? Раз Рогов решился на похищение судьи, значит, вконец обнаглел и уже не боится закона. Или считает законом себя.

Зачем я ему? Мыслей не приходило, но то, что Рогов постоянно крутился около меня, наводило на догадку, что я как-то связана с делом. Осталось только понять, как именно. А ещё лучше придумать, как спастись. Ясно, что там, куда меня везут, не будет ничего хорошего, судя по взгляду, который иногда на меня бросает Миша. Мне с самого начала он не понравился, особенно его неприкрытая похоть, с которой он рассматривает мою грудь. Ловлю на себе очередной раздевающий взгляд и, заметив ухмылку, вздрагиваю: может и не довезти… сразу.

Осторожно осматриваюсь: скорость приличная, если я выскочу из машины, могу и выжить, а вот ребёнок… Нет, это не выход. При взгляде на заднее сидение внимание притягивает пистолет, который оперативник не убрал в кобуру, а бросил на лежащий сзади пиджак. Резко отворачиваюсь, пока Миша не понял, что я заметила оружие. Невидяще пялюсь в окно и, слушая бешеный стук собственного сердца, сглатываю подкативший к горлу комок.

Когда-то я проходила обязательные курсы владения оружием, посещала тир. Но смогу ли я выстрелить в человека? Нет, вопрос неправильный. Сумею ли я схватить пистолет достаточно быстро, чтобы приказать остановить машину? А что потом? Вокруг лес. Может, стоит подождать до населённого пункта и, вынудив похитителя остановить, позвать на помощь? Опасно. Во-первых, он может придавить кого-нибудь, когда я наставлю пистолет. А во-вторых, я не уверена, что этот самый населённый пункт нам встретится.

Лучше потребовать, чтобы мужчина покинул машину, а самой вернуться на ней. Риск огромный, но всё же меньше, чем то, что ждёт меня в конце нашего путешествия. Возможно, Рогов решит просто сбросить путающуюся под ногами судью в какой-нибудь овраг. И никто никогда не найдёт моё тело.

Дождавшись, когда Миша отвлёкся на поворот, резко перегибаюсь через сидение и, схватив оружие, наставляю на похитителя:

— Немедленно останови!

Он косится и лишь ухмыляется. Мельком смотрю на пистолет: не на предохранителе. Почему же Михаил не слушается? Выставляю оружие и кричу:

— Я выстелю, не сомневайся!

— Так стреляй, — пожимает оперативник плечами.

Дышу тяжело, в голове сумбур, сердце разрывается от страха. Решаюсь и жму курок, но раздаётся лишь щелчок. Миша тут же жмёт на тормоз, если бы я не была пристёгнута, вылетела бы через лобовое стекло. Ремень больно давит на грудь, чувствую удар по запястью. И в следующий миг, постанывая, поднимаю голову и вижу, как Миша аккуратно берёт вылетевший из моей руки пистолет пакетом.

Смотрю на него с ужасом, понимая, что попалась в ловушку! А оперативник вновь заводит мотор и ведёт машину в неизвестном мне направлении. С этого мгновения Миша на меня даже не смотрит. Он специально действовал на нервы, чтобы я схватила оружие. И теперь нет смысла убегать, раз у больницы лежит труп с пулей из этого пистолета, а в машине оперативника «преступница» и улика с отпечатками пальцев судьи. Конечно, экспертиза может определить, стрелял ли человек из данного пистолета, но мне ли, слушая разговоры в коридорах суда, не знать, как всё можно перевернуть с ног на голову?

Поэтому сижу тихо и размышляю о том, что от меня нужно Рогову. Надеюсь, что ему что-то нужно, а не только пальчики судьи на пистолете. Умирать очень не хочется. Кусая губы, поглаживаю живот. Не волнуйся, малыш! Мама найдёт выход. Осторожно беру сумочку и, убедившись, то похититель не реагирует, тереблю сотовый. Не включается! Неудивительно, что Миша не забеспокоился. А мне хочется треснуть себя по лбу, когда вспоминаю, как Рогов с оперативниками ворвались во время безудержного секса с Ваней. В моём сотовом отслеживающее устройство, которое поставил этот же Миша, пока я лежала без сознания после нападения одноглазого. Возможно, что и отключился телефон по команде.

А тот мужчина у больницы… Возможно, он хотел рассказать мне о том, что происходит на самом деле. И Рогов позвонил, чтобы это предотвратить. Не потому ли подстроил всё так, чтобы я бежала через чёрный ход? Глупо было не предупредить Ваню! Да он бы и не отпустил. Хочется выть от бессилия и страха. Что же делать? И снова глажу живот: я не должна поддаваться панике. Необходимо найти выход! Спокойно… Вдох-выдох.

Наконец машина тормозит. Я оглядываю приземистые домики небольшого посёлка, даже, скорее, деревни. Судя по заколоченным окнам и покосившимся заборам, вряд ли тут кто-то живёт. Идеальное место, чтобы забыть в подвале одного из заброшенных домов труп пропавшей судьи. Стоп! Нельзя поддаваться унынию.

Миша покидает машину, я тоже отстёгиваюсь и выхожу. Без ключа автомобиль не поедет, даже попытаться закрыться изнутри в машине не получится. Готовлюсь дорого продать свою жизнь, а лучше выжить. Миша кивает, приглашая идти за ним в один из домов. Следую за оперативником, а сама оглядываюсь в поисках хоть чего-нибудь, будь то бутылка, штырь или, на худой конец, доска, но ничего нет. И вот у самого дома вижу погнутый гвоздь, споткнувшись, падаю на колени.

— А, чёрт, — выдыхаю, стараясь как можно незаметнее взять и спрятать добычу. Поднимаюсь и, отряхивая руки, исподлобья смотрю на громилу: — Ну и дыра! Каблуки в землю проваливаются.

Миша безразлично идёт дальше, даже и не думая мне помогать. Да мне и не нужна его помощь. Я думаю о том, можно ли прямо сейчас, воспользовавшись моментом, вонзить ему в шею или ещё куда ржавый гвоздь и, выхватив ключи, убежать к автомобилю. С какой силой нужно ударить? В какое место? Жаль, оперативник намного выше меня, боюсь, что дотянуться до глаз не смогу. Да и громила силён, может запросто меня отпихнуть так, что отлечу на пару метров.

Когда проходим в покосившуюся калитку, всё это тут же вылетает из моей головы при виде Светланы. Женщина стоит на крыльце и нервно курит сигарету. Под глазами беременной залегают глубокие тени, помада на губах аляповато размазана, напоминая кровь. Приглядываюсь и едва сдерживаю крик: это кровь! Судя по следу, кто-то с размаху ударил её по лицу. В груди тут же будто вскипает что-то, грозно смотрю на Мишу, но оперативник лишь хмыкает и, не обращая внимания на молчаливо дымящую женщину, открывает дверь. Кивает:

— Входи.

Я оглядываюсь на Светлану, которая на меня даже не посмотрела. Спрашиваю саркастично:

— И как оно, стоило того? Мершиков, конечно, гад, каких мало, но это же как нужно ненавидеть отца своих детей, чтобы подставить его под статью?

Света медленно поворачивается и, глядя на меня в упор, цедит:

— Хвала всем демонам, что та похотливая мразь не отец моих детей!

Миша пихает меня в шею, и я, чтобы не упасть, вбегаю в дом. За спиной захлопывается дверь, и всё погружается в темноту. Я, дрожа, выставляю руки вперёд и осторожно, едва переступая и нащупывая перед собой пол, чтобы не навернуться в какую-нибудь яму или погреб, исследую помещение. Небольшая пустая комната, пыльная и с каким-то хламом по углам. Нащупываю ещё одну дверь, но, подёргав ручку, убеждаюсь, что заперто. Забиваюсь в один из углов и, опустившись на корточки, обхватываю себя руками. Теперь остаётся только ждать.

Что значат слова Светланы? То, что не Мершиков отец малышки? Но кто тогда и почему депутат мирился с чужим ребёнком? И тут же, тихо рассмеявшись, понимаю: да он и не смирился! Гулял направо и налево, шлюх домой таскал, да не по одной. Уж мне ли не знать? Света мне ночами звонила и рыдала в трубку. Качаю головой: а чего она ждала? Судя по поведению мужчины, для него не было секретом, что дети не его. А возможно, он знал, чьи именно.

По шее ползёт неприятный холодок: кажется, и я догадываюсь чьи. Но даже мысль об этом повергает в шок. Если я права, то трагедия на закрытом заводе случилась именно по этой причине. Двое влиятельных людей объединились, чтобы заработать на сбыте наркотиков. Так удобно — власть и закон! Но, как водится, не поделили женщину. И вот он, камень раздора. Чужой ребёнок!

Шли годы, копились обиды, которые не гасили и деньги. И вот в какой-то момент Мершиков решился сдать партнёра, и закрутилось. Светлана скакала как мячик между ними. Зная её, подозреваю, что нервы стерва попортила обоим. И судя по разукрашенному лицу, продолжает это делать. Мужики тоже хороши! Каждый пытался использовать женщину в своей игре против партнёра. Никто не хотел лишаться денег! И каждый яростно желал подставить другого.

Если всё так, как я думаю, то дело плохо. Раз Светлана ревновала мужа ко мне, то Рогов, возможно, думает, что сможет использовать меня как рычаг давления на Мершикова. Горько усмехаюсь: оперативника ждёт разочарование. Плевать на меня Фёдору Петровичу с высоты своего положения! Он лишь собирался со мной развлечься, пока сидел в ожидании своего похищения. Но нарвался на Ваню, который популярно объяснил депутату, что так делать нельзя.

Итак, что же ожидает меня? Если выберусь — суд и явный срок. Увы, с отпечатками на пистолете и «свидетелем» нечего и думать о свободе. Плюс, разумеется, отстранение от должности, которое ввергнет в нищету всю мою семью. На душе становится совсем гадко. Даже если я подниму всех знакомых, половина из которых в неприятное дело вмешиваться не станет, мне не спасти свою жизнь. Не существование как таковое, а благоустроенность. Увы, Рогов меня раздавит так же легко, как грузовик лягушку.

Но всё это неважно, когда речь идёт о большем, чем деньги. Прижимаю руки к животу и едва сдерживаю рыдания от бессилия. Я обязана спасти моего малыша! Даже если впереди ждёт тюрьма. Это неважно. Я справлюсь. Главное, не дать себя убить, чтобы сохранить дар, который сделала мне судьба.

Раздаётся грохот железа, дверь со скрипом открывается, и я морщусь от яркого света, бьющего по глазам, но всё равно не вижу, что в проёме. Слышу глухой голос:

— Выходи.