Глава 7

Возвращаюсь за стол, игнорирую хитрые взгляды сестры. Какая беременность? С чего она это взяла? Я даже расхохоталась после её предположения. Из-за того, что затошнило от бокала вина? Так это усталость и пить не стоило на пустой желудок. И то нападение наверняка всё ещё аукается, не говоря о пережитом потрясении.

Смотрю на Ваню и тут же отвожу взгляд: щёки горят, сердце стучит, кажется, в висках. Беременность бы всё усложнила. После ужина я собираюсь поговорить с парнем и прекратить эти отношения. Присаживаюсь за стол, а Леська остаётся стоять. Поднимает бокал и произносит:

— Предлагаю тост. За родителей! — Поворачивается к папе и продолжает: — Если бы не было вас с мамой, не было бы и меня. Спасибо, что вырастили и воспитали! Всегда вместе, словно неразлучники — милые попугайчики. Даже если один из них больше ворчит, а вторая молчит, главное, что вы всегда вместе!

— Леся, — перебивает насторожившаяся мама, — я уже достаточно напугана. Замуж выходишь?

— Институт бросаешь? — нахмурился отец. — Или уезжаешь в другой город?

Да и я, заинтригованная, не отрывала от сестры настороженного взгляда. Что она задумала? Слишком много слов для моей взбалмошной Леськи, больно уж серьёзное выражение лица. По спине ползёт холодок: а что, если она сейчас выдаст то же самое, что сказала мне в ванной? Неважно, что это неправда. Моим родителям достаточно подозрения, а о реакции Вани я боюсь даже задумываться. Слушая стук сердца, смотрю на улыбающуюся сестру.

— Леся, говори уже, — не выдерживает мать.

— Та-дам! — выкрикивает Леся и взмахивает бумагой, на которую родители косятся с подозрением. Я же облегчённо выдыхаю. — Сестра купила путёвку отцу, но я решила, что неправильно вас разделять даже на неделю. И вот — путёвка для мамы!

— Откуда у тебя деньги? — хмурюсь я.

— А ты думала, что единственная в семье, кто может зарабатывать? — хитро щурится Леся. — Я взяла пару курсовых, плюс несколько рефератов. Оказалось, что это не так сложно. Особенно мне нравится то, что число моих клиентов растёт в геометрической прогрессии.

— Леся, — ворчит смущённая мама. Поглядывает на гостей и кусает губы: — Купила бы себе чего-нибудь. Зачем деньги потратила? Это твой день рождения…

— Которого могло не быть, если бы не вы, — безапелляционно заканчивает сестра. И снова поднимает бокал. — И мы вновь возвращаемся к тосту. За вас, мои дорогие родители! Вы служите примером для всех нас, и если повезёт полюбить так же сильно, то нужно изо всех сил держаться за это чувство, невзирая на предрассудки. Правильно?

— Разумеется, — спокойно говорит мама, и отец кивает.

И тут я ощущаю на себе взгляды, но головы не поднимаю. Теперь-то понимаю, куда клонит сестра. Интриганка! Леся и раньше изо всех сил сталкивала нас с Ваней и теперь не отступает. Видела, что я задумалась после её слов о беременности. Это лишь провокационный вопрос, а я не догадалась. А вот Леся после моей реакции поняла, что отношения с соседом зашли слишком далеко. Решение прекратить это безумие сегодня же укрепилось. И начинать надо с Леськи, пора уже щёлкнуть сестру по носу. Поднимаюсь и беру коробочку с бантиком.

— А пока ты будешь ждать свою любовь, — говорю, — держись обеими руками за нового друга.

И протягиваю сестре подарок. На лице Леси недоумение, она открывает подарок, глаза увеличиваются, моргает часто-часто.

— Это же… — Смотрит на меня недоверчиво. — Это же… — Губа её дрожит, и сестра бросается ко мне на шею. — Нинка! Я тебя обожаю!

Обливает меня вином, я чертыхаюсь, алые капли разлетаются по всему столу, родители смеются, тётя Таня смущённо улыбается, а её спутник весело щурится. На Ваню не смотрю, убегаю в свою комнату. Рубашка безнадёжно испорчена. Снимаю и, разглядывая живописное пятно, вздыхаю. Может, химчистка поможет?

Стук в дверь заставляет вздрогнуть, я натягиваю халат.

— Войдите.

На пороге тётя Таня, и я не сдерживаю разочарованного вздоха. Тут же одёргиваю себя: неужели я ждала Ваню? Сейчас?

— Нина, можно попросить совета? — осторожно уточняет соседка.

— Конечно, — и киваю с улыбкой на стул, — присаживайтесь, пожалуйста. Что случилось?

— Вася только что ушёл, просил его извинить. — Соседка рассеянно опускается на краешек кровати, нервно теребит оборку кружевной блузки, отводит взгляд. — Его вызвали по срочному делу. И я решила воспользоваться моментом. Ниночка, посоветуй, пожалуйста. Дело в том, что Василий…

Она замирает, не в силах открыть старую тайну, я не тороплю. Присаживаюсь рядом и терпеливо жду. Соседка поднимает глаза, смотрит так опасливо, словно ожидает моего порицания. Эх, не знает она, что её осуждения я боюсь гораздо больше.

— Это отец Вани, — краснеет тётя Таня и вжимает голову в плечи. — Так получилось, что Вася был женат, когда мы встречались. Я не знала. Потом, когда я сбежала, он, оказывается, развёлся. Искал меня, а когда нашёл, я рассказала про сына…

Говорит всё тише и замолкает.

— Понятно, — киваю коротко, по-деловому, чтобы соседка не смущалась. — А какая помощь нужна от меня? Это ваше личное дело.

— Он жениться хочет, — осторожно, будто не веря своему счастью, говорит соседка. — Но настаивает на брачном контракте. А я в этом ничего не понимаю. — Смотрит на меня умоляюще: — Может, посмотришь?

Не сдерживаю смешка: вот это кадр! Я-то думала, что любовь Василия шла через года, окрыляла и вдохновляла на поиски сбежавшей любимой. Но как-то не вяжется это с брачным контрактом. Чертовски подозрительно. Киваю:

— Конечно, я посмотрю.

Договариваюсь о встрече у себя на работе. Не говорю пока ничего, но, скорее всего, попрошу пообщаться с моей соседкой Женьку. После того как прочитаю сама, чтобы понимать, в какие сети втаскивает тётю Таню её властный командир. Ловлю себя на мысли, что уже забочусь о матери Ивана, как о родственнице, но оправдываю себя, что это лишь из-за хорошего отношения с соседями.

Тётя Таня уже давно ушла, а я не могу заставить себя выйти к гостям. Встретиться взглядом с Ваней. Может, оставить всё как есть? Судя по поведению парня за столом, сосед не стремится раскрывать тайну наших отношений. Но не эгоистично ли оставлять Ваню для себя, не давая ему возможности найти девушку по возрасту? Да, мне очень нравится секс с ним. Ваня великолепен в постели, но не значит ли это, что я лишь пользуюсь парнем?

Чтобы отвлечься и дать себе повод остаться в комнате, открываю ноутбук и погружаюсь в работу. Ощущаю осторожное прикосновение к плечу и вздрагиваю. Сколько же времени прошло? Поднимаю глаза и при виде мамы улыбаюсь:

— Что такое?

— Ниночка, уже за полночь. — Мама гладит меня, будто маленькую девочку, по голове. — Я понимаю, что у тебя много дел, но и о себе забывать не стоит. Ложись спать, лучше утром пораньше встать и доделать.

— Хорошо, — я тру горящие веки и зеваю, — сейчас иду.

— Ты обиделась на Ваню? — вдруг спрашивает мама. Я недоумённо хмурюсь, и она поясняет: — Ты ни разу за ужином на него не посмотрела. И ушла быстро.

— Я устала, мама, — вздыхаю я и ни капли не преувеличиваю.

Я устала не от работы, а от себя. От мыслей о Ване, от чувств к Ване, от притяжения к Ване. Стоит подумать о нём, как сердце начинает биться быстрее. И я снова нагружаю себя работой. Берусь за все дела, не возмущаюсь откровенной манипуляцией начальницы, которая отписывает мне самые трудоёмкие и спорные вопросы, сплю по четыре часа в сутки.

Мама обнимает и молча целует, я улыбаюсь. Да, стоит сегодня пойти спать пораньше, мне действительно нехорошо. Надо бы выделить время в обед и навестить знакомого мамы, чтобы переговорить об отравлении и его последствиях. Раздаётся звонок, беру сотовый.

— Нина Ивановна? — слышу отрывистый голос Рогова.

— Что случилось? — настораживаюсь.

До этого Степан Деомарович никогда не позволял себе позвонить по личному телефону вне рабочего времени, даже зная, что я ещё в суде.

— Простите, что так поздно, — так же отрывисто, будто лающе, говорит Рогов. — Хотел сообщить, что уладил вопрос с чрезмерной самообороной…

— Что? — непонимающе переспрашиваю я и выдыхаю: — Ах да…

Я же нападающего без глаза оставила. Пришлось бы несладко, подай он на меня заявление. Возможно, меня лишили бы премии, если не места. Рогов мне действительно очень помог, а я упустила этот важный вопрос из виду. Говорю:

— Спасибо.

— Не за что, — хмыкает он иронично, — считайте это ответным жестом на предоставление очень ценных сведений. Знаете, в этой папке действительно есть крючок к разгадке нашего дела.

— Нашего? — перебиваю я и воодушевлённо улыбаюсь. — Вы же сами журили моего соседа, что он вовлёк меня в это дело.

— Нашего, — сухо отвечает Рогов, — то есть моего отдела. Нина Ивановна, я категорически против, чтобы вы вмешивались в это дело.

— Обещали, что будете держать в курсе, — мрачнею я.

Мне действительно важно знать, как продвигается дело о неприятной находке на закрытом заводе. Это как-то связано с Ваней, хоть он и не подаёт вида.

— Конечно, — мягко отвечает Рогов. — И держу. Завтра заеду в обед, поговорим.

Опять мысленно откладываю визит к доктору. Рогову, конечно, хочется сказать спасибо и за это, ведь он мог отодвинуть меня в сторону. Цивилисты не занимаются уголовными делами. Приходится вызнавать у криминалистов, чтобы быть в курсе.

Вспоминаю о том, что Ваня обещал объяснить всё, как придёт из армии, а я сбежала. И не выслушала его, и не поставила точку в наших отношениях. Сама себя обманываю? Надо решиться и посмотреть Ване в глаза, поговорить с парнем прямо, а не пытаться понять самой, что происходит. Но сначала я посмотрю на брачный договор, который составил его биологический отец. Странный человек, который при высоком звании, больших деньгах и обширных связях восемнадцать лет не мог найти женщину. Даже если она изменила фамилию, всё равно не верится.

Прощаюсь со Степаном Деомаровичем, ещё раз благодарю. Он действительно избавил меня от больших проблем. Принимая ароматную ванную, смотрю в потолок и слушаю тикающую тишину. Слышно даже, как лопается ароматная пена да шумит в трубах вода. Родители уже спят: после спешных сборов мама валилась без сил. Леська, конечно, молодец! Очень хорошую идею воплотила, даже денег заработала, но могла бы и предупредить, чтобы я позаботилась о сборах заранее.

Сестра хотела сделать сюрприз, и он удался. Даже затмила мой подарок, но лишь на миг. Вспоминаю, как обрадовалась сестра, с каким воодушевлением говорила о завтрашней поездке, когда повезёт родителей, и улыбаюсь. Ваня тоже улыбался, глядя на Олесю. Сердце ёкает.

Опускаюсь с головой под воду и выдыхаю: пузырьки приятно щекочут лицо. Совсем как лёгкие поцелуи соседа. Выныриваю и, откашливаясь, протираю ладонями лицо. Да что же это такое?! Не могу не думать о нём. О его сильных руках, нежных пальцах, широких плечах, мягких и настойчивых поцелуях. Прикусываю губу до лёгкой боли и провожу ладонью по груди, а затем по скрытой под белоснежным слоем пены коже. Я не вижу свою руку и представляю, что это прикосновения Вани.

По телу пробегают приятные до дрожи волны, дыхание учащается. Закрываю глаза и представляю лицо Вани: его губы приоткрываются, такие мягкие и дарящие море наслаждения. Слышу его рваное дыхание, ощущаю его возбуждение, нетерпеливые прикосновения, мечтаю ощутить его в себе…

Раздаётся звонок, и я вздрагиваю всем телом, испуганно смотрю на дверь. Медленно возвращаюсь в реальность и, смеясь (как школьница, боюсь, что родители застанут меня за мастурбацией!), тянусь к сотовому. Номер неизвестный, отвечаю:

— Да?

— Нина Ивановна?

Голос незнакомый, хрипло-грубоватый. Хмурюсь раздражённо: мой номер часто дают знакомым, которые порой путают адвоката с судьёй и просят проконсультировать. Чаще всего я отсылаю в адвокатскую контору, но выслушать всё же придётся, раз ответила. Вздыхаю обречённо:

— Слушаю.

— Не советую садиться за руль.

Связь прерывается, смотрю растерянно на сотовый: что это было? Угроза? Или предупреждение? У меня и машины сейчас нет, малышка в ремонте. Хочу отложить телефон и забыть о странном звонке, как сотовый снова вибрирует. Номер не определён.

— Да, — настороженно вслушиваюсь.

— Знал, что ты не спишь.

Услышав голос Вани, замираю, а сердце пускается вскачь. Он продолжает:

— Я сегодня как увидел тебя, так сразу захотел. Не двигался, чтобы не застонать от вожделения. И да! Я запрещаю тебе надевать эту юбку!.. Если меня нет рядом.

— Что? — теряюсь. — Чем тебе не нравится моя юбка? Она удобная. Классика!

— Она слишком эротично облегает твои стройные бёдра. И пиджак! Его тоже не надевай. Это же вызов для мужчины. Его так и хочется сорвать с тебя.

Сглатываю подкативший к горлу ком. Внизу живота мгновенно разгорается пожар, мысленно ругаюсь, не нужно было себя ласкать. После слов Вани моё тело становится горячее воды. Сжимаю колени и сухо отвечаю:

— Ваня, послушай, так больше не может продолжаться…

— Ты права, — хрипло перебивает он, — не может. Скоро всё изменится. Я обещал тебе, что всё объясню, и сдержу своё слово.

От звука его голоса я возбуждаюсь ещё сильнее. Лицо горит, и я протираю кожу ладонью. Ваня слышит всплеск и тут же спрашивает:

— Ты в ванне?

Я молчу и ищу силы сказать, что между нами всё кончено, да хотя бы отключиться, но продолжаю прижимать сотовый к уху. Ваня тихо говорит:

— Как бы я хотел оказаться сейчас рядом! Дотронуться до твоего влажного тела, отвести мокрые пряди волос от лица, прикоснуться губами… — На миг между нами повисает тихая недосказанность, а в груди моей колотится сердце. Ваня хрипло спрашивает: — Нина, скажи, как бы ты хотела, чтобы я поцеловал?

Мысли мечутся белками, дыхание останавливается: я не привыкла к таким разговорам, хоть и слышала, как помощницы обсуждали секс по телефону. Мне же было не до подобных развлечений. Хочу ли я попробовать это? Ваня в ожидании ответа молча дышит в трубку. Тут словно что-то щёлкает внутри меня, может, подействовало вино, а возможно, повлияло то возбуждение, до которого я себя довела, поглаживая тело и представляя Ваню. Какая разница? Я хочу этого! Выдыхаю:

— В губы.

Собственный голос кажется мне деревянным и ни капли не сексуальным. В мыслях всё это выглядело совершенно иначе, на деле оказалось как-то слишком прозаично. Добавляю поспешно:

— Ваня, извини, я очень устала. Поговорим завтра.

— Нина, — тихо перебивает Ваня, и у меня от его голоса мурашки по коже бегут, — закрой глаза и расслабься на минуту. Слушай и представляй, хорошо? Если захочешь что-то ответить — пожалуйста, не сдерживайся. Начну я.

Сердце моё бьётся сильно и размеренно. Внизу живота всё горит, напряжённые бутоны розовых сосков торчат из белоснежной пены. Я послушно опускаю веки и задерживаю дыхание. Слушая хрипловатый голос Вани, провожу кончиками пальцев по своей коже.

— Я касаюсь мочки твоего уха мягко-мягко, — шепчет Ваня, — будто задеваю случайно, но ты знаешь, что это не так. Я опускаюсь к шее и провожу языком по тонкой пульсирующей жилке. Приникаю жадно к ямочке у ключицы… Целую немного болезненно, хочу оставить след на твоей алебастровой коже…

Я судорожно вдыхаю, а те места, о которых говорит Ваня, горят огнём, словно он и правда рядом, будто я действительно ощущаю прикосновение.

— Скажи, тебе нравится? — спрашивает Ваня.

Я задыхаюсь от желания рассказать, как на меня действует он сам и его игры, но не могу выдавить ни слова. Собираюсь с мыслями, говорю немного скованно:

— Твой голос очень приятен, но мне немного неловко.

— Хорошо, — мягко отвечает Ваня. — Я не буду давить. Просто слушай и касайся кожи там, где я тебя ласкаю в своих мечтах, хорошо?

Я киваю и не сдерживаю смешка: Ваня же не видит. Но выдавить ни слова не могу. Возникает чувство, будто я совсем юной случайно наткнулась на порножурнал. До чёртиков интересно, до ужаса страшно и невероятно головокружительно.

Ваня единственный, кто призывает меня к жизни. К настоящей жизни, в которой существуют мои желания, мои мысли, моя свобода. Я задавила всё это ещё давно, когда в стране грянул кризис, и родители остались без средств к существованию. Танцы растаяли в тенях прошлого, как и поклонники (а я была красивой и отлично двигалась), времени на свидания и встречи не было, работа сжирала года, оставляя после себя лишь горечь утраченных надежд и рухнувших в бездну звёзд.

И вот сейчас Ваня говорит такие вещи, от которых у меня волоски встают дыбом по всему телу, а внутри разгорается огонь такой силы, что, кажется, сейчас воспламенится вода, в которой я сладко нежусь.

— Я провожу кончиками пальцев по твоей груди, — продолжает Ваня, — и словно случайно задеваю напряжённый сосок…

— И я дрожу, — шепчу я, сжимаясь от собственной смелости. — Прижимаю твою ладонь к своей груди, прошу ласки…

— Хорошо, — выдыхает Ваня. Тон его голоса становится ещё ниже. — Я поддаюсь, но лишь на пару мгновений, а затем…

Он замолкает, и я слушаю собственное сердце, которое бьётся, словно набат.

— Ваня? — не выдерживаю.

— Я тут, — смеётся он. — Пришлось расстегнуть штаны, иначе порвутся! На чём я остановился? Моя рука на твоей груди… Я ласкаю твой сосок кончиками пальцев, дотрагиваюсь нежно, осторожно сжимаю его, обрисовываю ареолу…

Я провожу рукой по своей груди и, прикрыв глаза, представляю, что это Ваня. Дыхание сбивается, в лоне разгорается настоящий пожар. Вырывается стон:

— Хочу большего.

— Хорошо, — выдыхает он и хрипло говорит: — Я сажаю тебя на край ванны и опускаюсь между твоих ног, прижимаюсь к лобку губами, оставляю дорожку горячих поцелуев, пока не прикасаюсь к нежным лепесткам нижних губ…

— Ваня, — шепчу, отчаянно краснея.

При этом пальчиками ласкаю себя внизу, едва сдерживая стон удовольствия, чтобы не разбудить родителей. Но тут по телу словно ток пробегает, и я, выгибаясь, рвано дышу, ощущая себя на волнах высшего наслаждения. В трубке слышу рычание и глухой стон:

— Я тебя хочу. Всегда, каждый день хочу слышать, как тебе хорошо, и желать тебя до потемнения в глазах.

Я расслабляюсь в воде и, ощущая, как затухают приятные волны оргазма, шепчу:

— Моя очередь. Я опускаюсь перед тобой на колени, нежно прикасаюсь к твоему члену…

Замолкаю и слушаю, как дыхание Вани учащается. Интересно, он тоже ласкает себя в этот момент? Спросить не осмеливаюсь, я и так отважилась на то, чего никогда не делала. Да и не с кем было. Все мои короткие романы становились скучными после первой же ночи. Мужчина добивался своего и относился, как к завоёванной игрушке. С ней можно поиграть, когда есть желание и время, но уже нет стремления угождать и дарить удовольствие. Разочарование за разочарованием. Но Ваня особенный, и мне хочется подарить ему то, что не давала никому, даже если решила с ним расстаться. Поэтому продолжаю:

— Провожу кончиками пальцев по напряжённому стволу… Очерчиваю каждую выступающую венку. Мне нравится твой член, он красивый. — Закрываю глаза и представляю Ваню обнажённым. Я говорю совершенно искренне: — Любуюсь бороздкой вдоль головки, провожу по ней языком…

— Нина, — едва дыша, шепчет Ваня, — можешь выйти сейчас на площадку? Пожалуйста…

Отключается, а я недоумённо смотрю на сотовый: что я сделала не так? Сказала что-то не то? Вздыхаю и, отложив телефон, с плеском выбираюсь из воды. Быстро обтеревшись, накидываю махровый халат, волосы заматываю тюрбаном в полотенце. Сунув стопы в тапочки, тихонько выхожу из квартиры.

Ваня уже там. Стоило двери закрыться, как парень бросается на меня и прижимает к стене.

— Что?..

Ваня закрывает мне рот жадным требовательным поцелуем. Хрипло постанывая мне в губы, задирает халат, и я чувствую его пальцы там, где до сих пор влажно от любовного сока. Слова застревают в горле, а тело словно пронзает ток. Обвиваю руками шею Вани, прижимаюсь, явственно ощущая низом живота твёрдость мужского естества. Теперь понимаю, зачем он меня позвал. Смеюсь:

— Какой ты нетерпеливый!

Ваня крадёт мой смех вместе с дыханием новым страстным поцелуем, и мне становится не до веселья. Пальцы мужчины умело ласкают и нижние губы, и набухший бутон клитора. Я выгибаюсь, поддаваясь волне надвигающегося оргазма. Но Ваня не дарит мне разрядку, отстраняется, чтобы освободить свой член из брюк. Шепчет на ухо:

— Скажи ещё раз.

— Что? — с трудом выдыхаю я.

— Что он тебе нравится, — хрипло отвечает Ваня, вновь касаясь меня внизу.

— О да, — дрожу я. — Мне всё в тебе нравится. Твоё тело прекрасно! О-о-о… Я сейчас кончу.

— Ну уж нет. — Ваня рывком отстраняется, приподнимает мою ногу, поддерживая за бедро. — Теперь мы вместе.

Входит в меня одним движением, и я едва сдерживаю вскрик. Не останавливаясь, Ваня продолжает яростно атаковать моё разгорячённое тело. Волны удовольствия накатывают, сносят меня, лишают разума и воли. Кусаю грудь Вани через футболку, слушаю его хриплый стон и, извиваясь в мужских руках, теряю связь с реальностью. Перед глазами алое марево, внизу живота пожар, а по венам, кажется, растекается лава. Такого обжигающего оргазма у меня не было никогда.

Ваня, сбивая дыхание, смеётся:

— Ты два раза кончила или мне показалось?

Смущённо опускаю голову, но парень не позволяет, поднимает за подбородок, смотрит в глаза.

— Ты яркий огонь, Нина! Всегда такой была. Да, ты тушила себя, чтобы выжить, не давала себе жить по-настоящему. Много лет походила на угли, но я-то всегда знал, что под ними всё то же пламя! Свети для себя и для меня, Нина, не сдерживай себя. Пожалуйста.

Всё же осторожно высвобождаюсь, поправляю халат и беспокойно осматриваю тёмную лестницу. Даже так поздно кто-то мог нас увидеть. Я совсем потеряла голову, раз веду себя, как заигравшийся подросток с бушующими гормонами.

— Нам нельзя больше встречаться, — не глядя на Ваню, говорю я. — Мы слишком разные, между нами пропасть. Пусть всё будет как раньше.

— Нет, Нина. — В голосе Вани звенит сталь, и это настолько неожиданно, что я невольно поднимаю голову. — Обратного пути нет. Я долго колебался, прежде чем признаться. И мне было нестерпимо больно видеть тебя с другим мужчиной. Я знаю, что тебя гложет разница в возрасте, но для меня её нет, Нина. Я не чувствую между нами той пропасти, о которой ты говоришь. Она — лишь плод твоего воображения.

— Этот плод документально подтверждён, — перебиваю я и вздыхаю: — Вань, ты удивительный! Мне действительно нравится с тобой… быть. Но подумай сам! Через десять лет мне будет почти сорок, а ты всё ещё будешь молодым.

— Я не вампир вроде, — смеётся он, — чтобы быть вечно молодым. — Опускает руки мне на плечи. — Нина, позволь себе гореть! Не думай о будущем. То, чего ты боишься, может и не случиться. Может, через год меня собьёт машина или заберёт неизлечимая болезнь.

— Тьфу на тебя, — содрогаюсь я. — Что ты такое говоришь?

— Предполагаю, — улыбается он. — Жизнь коротка, Нина. За этот год я понял, что нельзя её откладывать на потом. Этого «потом» может и не быть.

Взгляд его мрачнеет, на миг в лазурных глазах мелькает боль. У меня сердце сжимается: что же он пережил за этот год? Спросить не успеваю: Ваня опускает голову, осторожно снимает презерватив, аккуратно завязывает. Любуюсь, как Ваня поправляет брюки, застёгивает пояс на поджаром торсе. Мощное тело он качал не для красоты, а чтобы противостоять тем опасностям, с которыми столкнулся. До армии он был открытым и улыбчивым, а сейчас словно повзрослел на десять лет. На те десять лет, что нас разделяют. Может, поэтому парень не ощущает этой пропасти?

Молча обнимаю его, Ваня утыкается носом мне в шею, целует.

— Нина, — шепчет, — даже скрывая свой огонь, ты остаёшься для меня путеводной звездой. Ради тебя я преодолею всё.

Провожу ладонью по короткому ёршику его волос, вдыхаю мускусный мужской аромат. От Вани приятно пахнет, хочется дышать им, жить им, наслаждаться им.

— Но я не могу, — с болью в голосе отвечаю сама себе. — Я не имею права мешать тебе жить. Влюблённость пройдёт, ты встретишь хорошую девушку и женишься на ней.

Ваня молчит, ощущаю, как напрягается его тело, слышу шумный вздох. Парень отстраняется и смотрит сверху вниз по-новому: жёстко, настороженно. У меня мурашки бегут по спине от его взгляда, словно под прицелом вдруг оказалась. Невольно отступаю, говорю:

— Ты меня идеализируешь, Ваня. Я не такая. Все эти красивые слова об огне и звёздах, они не про меня. А я… — Смотрю в его глаза и решаю порвать прямо сейчас, чтобы ни ему, ни мне не стало больнее. Решительно произношу: — Я просто пользуюсь тобой, твоим красивым телом, ты меня возбуждаешь, даёшь мне то, что я хочу.

— Тогда почему отталкиваешь? — перебивает он и говорит холодно: — Пользуйся дальше. Я тоже этого хочу. — Приподнимает бровь. — Не нравится слушать красивые слова? Больше не буду их произносить. Если хочешь, заключим договор. Будем любовниками. Тебе же нравится моё тело? А я очень сильно хочу тебя. Можно составить расписание.

У меня вырывается смешок:

— Расписание?

Смотрю недоверчиво: почему он так изменился? Я сделала ему больно? Или всё, что говорил Ваня, сказано лишь для того, чтобы уломать меня на секс? Каждое произнесённое им слово причинило мне боль. Выпрямляюсь, говорю строго:

— Хорошо. Но как только ты начнёшь встречаться с кем-то, мы это прекращаем.

— Согласен, — кивает он и смотрит угрюмо. — А ты говори, если тебе кто-то понравится. Всё должно быть честно. Между нами никаких тайн.

— Договорились, — протягиваю раскрытую ладонь.

Ваня крепко жмёт мою руку. Лицо его становится злым, я тоже не остаюсь в долгу.

— Кстати, о тайнах. Ты обещал мне объяснить «побег» из части и свою причастность к делу Мершикова.

— Объясню, — кивает он и идёт к своей квартире. — Завтра в обед.

Щёлкает замок, а я всё смотрю на закрытую дверь. Опять обед? И как мне за час поговорить и с Роговым, и с тётей Таней, ещё и с Ваней? Про доктора вообще молчу. Теперь в больницу даже позвонить не успею. Вздыхаю и иду домой, в груди ощущаю тяжесть. Вроде и победила, Ваня согласился на компромисс. Но почему же кошки скребутся на сердце?

***

Утром, умываясь, размышляю, не сменить ли зубную пасту. И как раньше не замечала, какая она противная? Просто ужасная! Не выдержав, выплёвываю пену и быстро прополаскиваю рот. Даже затошнило от этой гадости! Смотрю срок годности: вроде нормальный. Может, хранение неправильное? Иду на кухню, бросаю тюбик в мусорное ведро.

— Доброе утро! — суетится мама. — Паста закончилась?

— Испортилась, — отвечаю. — Как бы кто не отравился. Новую куплю.

— Кофе будешь? — не отвлекаясь от сковородки, спрашивает она.

— Ага, — киваю и опускаюсь на стул.

Разминаю виски: голова гудит. До кофе я считаюсь лишь условно проснувшейся. Мама ставит передо мной дымящуюся чашку и замечает:

— Ты очень бледная. Уверена, что не нужно показаться врачу? Позвонить Симону Лазаревичу?

— Зачем ему звонить? — заходит на кухню отец.

Целует маму и меня, опускается рядом. Я улыбаюсь:

— О! Это дикая сцена ревности?

— Пока только вопрос, а от ответа будет зависеть следующая сцена, — спокойно отвечает папа. Смотрит на маму: — Этот ботаник не успокоился ещё? Снова к тебе клинья подбивает?

— Ну что ты говоришь? — краснеет мама. Я снова расплываюсь в улыбке, а она прижимает ладони к пылающим щекам: — Я хотела попросить Нину принять без очереди. Посмотри на дочь, она такая бледная!

— Так с чего ей загорелой быть? — отхлёбывая из чашки ароматный чай, ворчит отец. — Другие копят на отпуск, в Турцию едут загорать, в Египет. А наши дочери готовы на работе здоровье оставить, чтобы нам сохранить. Где-то мы просчитались, неправильное воспитание девочкам дали!

— Самое правильное, — смеюсь.

— Тогда где мои внуки? — недовольно хмурится отец. — Тебе уже тридцать скоро, а до сих пор ни мужа, ни детей! Нет, моя вина…

Улыбка моя становится вымученной: заезженная пластинка! Наверняка кто-то из сослуживцев отца звонил утром и хвастался внуками. Теперь папа долго ворчать будет. Но мне повезло. Звонко заливается дверной звонок, мама спешит открыть дверь, слышу её громкое:

— Олеся! Ты так рано.

— Помогу собраться, — смеясь, отвечает Леська. Влетает на кухню и выхватывает у меня из руки блинчик с мясом. Жуя, говорит: — Наверняка вы ещё и не начинали…

— Мама ещё вчера вещи уложила, — задумчиво говорю я.

Меня не злит, что сестра стащила блин у меня, а не взяла из тарелки на столе, где лежат точно такие же. Я как раз размышляла, хочу ли я есть. Видимо, не хочу. Отхлебываю кофе и смотрю на часы:

— Отвезёшь родителей без меня? Я вызову такси.

— Я и тебя завезу, раз родители уже готовы, — с энтузиазмом заявляет Леська.

Папа давится блином и кашляет, мама смотрит огорчённо и качает головой:

— Леся!

— А что? — невинно хлопает ресницами сестра и вскакивает: — Жду в машине!

— Чемодан захвати! — кричу ей вслед.

— Мне нельзя тяжести таскать, — слышу ответ.

— А нам всем можно, — ворчу я.

Отставляю кружку и поднимаюсь, мама взволнованно говорит:

— Нина, ты ничего не поела. Хоть с собой возьми…

— Мам, — морщусь. — Мне некогда будет. Поем в обед.

— Только обязательно! — кричит мама вслед.

Ухожу к себе и облачаюсь в строгий серый костюм. Так, планёрка, затем суд… Должна выйти из отпуска Родионова, уже станет полегче. Обед… Прости, мама, поесть не удастся. Вызываю такси. Леська только машину получила, пусть не выделывается. Спускаю чемодан и, погружая его в багажник, прошу сестру везти родителей аккуратно. Целую и смотрю на часы: таксист уже должен был приехать. Пока жду, оборачиваюсь на дом, взгляд невольно притягивают окна Ермолаевых.

Завидев силуэт, вздрагиваю и отворачиваюсь. Тут же ругаю себя: что со мной? Может, это и не Ваня. А если и он, чего я так боюсь? Это просто мой сосед, а теперь ещё и официальный любовник, с которым мы будем встречаться по расписанию и без обязательств. В постели Ваня великолепен! Рано или поздно он выбросит из головы все эти бредни про любовь, и мне будет не так больно, когда он уйдёт. Никакого разбитого сердца, лишь останутся приятные воспоминания. Я всё сделала правильно.

Подъезжает жёлтый автомобиль, сажусь в такси и называю адрес. Сегодня, когда мы встретимся, я назначу наше первое свидание. Улыбка касается моих губ, а сердце начинает отплясывать джигу. Я в волнительном предвкушении, словно школьница, которая пригласила парня домой во время отсутствия родителей.

Глава 7

Отвлекаюсь на стук в дверь.

— Нина Ивановна, к вам Ермолаева.

— Пусть заходит, — набивая текст, отвечаю машинально.

Отписываю дело, но думаю об информации, которую щедро вывалил на меня Рогов. Надо бы навестить Светлану. Кажется, она искренне меня ненавидит, только не понимаю за что: я Мершиковой помогала и поддерживала столько, сколько мы знакомы. Она же, прикрываясь мандатом мужа, попыталась скрыть наркотики на заводе. Понятно, что Мершиков оформил предприятие на жену, чтобы официально не иметь активов, но был ли он замешан в деле с самими наркотиками, следователи не уверены.

По документам, которые принёс мне Иван, следователи нашли свидетелей, и всплыли новые факты. Похоже, то страшное происшествие — злая насмешка судьбы. Кладовщик принёс со склада не ту коробку. Случайно среди сотен других выбрал именно ту, что за безобидной накладной скрывала наркотики. Возможно, кто-то «помог» опасному веществу попасть в руки кладовщика. Рогов был мрачен как туча. Я его понимаю: тогда никто и не заикнулся о наркотиках! Мершиков ли заткнул рты людям или кто-то ещё? Дело всё ещё запутанно.

А Светлана каждый день меняет показания. Теперь она утверждает, что это я подставила её и мужа. Прислушиваюсь к себе: каково это — ощутить себя в шкуре Эскобара? Гаденько как-то.

Дверь открывается.

— Ниночка, это я, — смущённо произносит тётя Таня. — Извини, что отвлекаю тебя от работы.

— У меня обеденный перерыв, — закрываю ноутбук. — Вы не отвлекаете.

— Ты не пообедала? — ахает соседка. — Из-за меня!

— Не из-за вас, — качаю головой. — Присаживайтесь. Вы принесли тот документ?

Ермолаева суетливо вынимает из сумочки лист бумаги, а я с сочувствием смотрю на её руки. Теперь они ухоженные, с идеальным маникюром, но всё равно видно, сколько их хозяйке пришлось работать, чтобы и самой выжить, и сына вырастить. А тот богатый и влиятельный офицер, который закрыл глаза на тяжёлую жизнь любовницы с ребёнком, теперь требует подписания брачного контракта. Честно говоря, к биологическому отцу Ивана неприязнь у меня с каждым днём только растёт.

Погружаюсь в чтение. Нужно бы позвонить Женьке, она говорила, что не пойдёт на обед. Мельком смотрю на соседку, нет, лучше сама схожу.

— Простите, — говорю, — мне нужно поговорить с адвокатом. Подождите, пожалуйста. Люда, принеси чай.

— Не нужно, — смущается тётя Таня.

Я же иду к Женьке, вижу её весело болтающей с новеньким охранником.

— Вот почему ты на обед не пошла, — шучу я. — Стройнеешь!

Женя кокетливо заправляет локон за розовое ухо и отвечает:

— Да зачем мне? Я и так хороша!

Парень кивает, но, повинуясь моему многозначительному взгляду, быстро ретируется к посту. Я же иду за подругой в её кабинет и показываю контракт:

— Что думаешь?

Женька смахивает с лица игривую улыбку, на глазах превращается в другого человека: жёсткая, хваткая, она быстро пробегает взглядом по строчкам.

— Страннее брачного контракта не встречала, — откладывает листы, чешет затылок. — Создаётся впечатление, что его составил не мужчина, а женщина. Если бы захотела выйти замуж лишь для того, чтобы через год развестись и отжать у мужика всё его имущество.

— Но предложил контракт именно жених, — мрачно говорю я. — И мне всё это очень не нравится.

Рассказываю про давнюю любовь этих двоих.

— Может, тебе стоит поговорить с этим Василием, раз так сильно переживаешь за соседку? — приподнимает тонкие брови Женя. — Если хочешь, я буду её представителем.

— Спасибо, — благодарю подругу.

Поднимаюсь, а Женька, уже выбросив дело из головы, щебечет о новеньком охраннике. Мол, не женат и такой милый. Я рассеянно, не слушая, киваю.

— Кстати, помнишь того охранника, который в реанимации лежал?

— Павел? — замираю я у выхода. — Что с ним?

— Его выписали, — отвечает Женька.

Жму плечами и открываю дверь, а подруга продолжает:

— Но у больницы его сбила скорая. Насмерть. Антон сейчас рассказал. Похороны завтра.

Растерянно прикрываю за собой дверь Женькиного кабинета, смотрю на серую стену. Скорая помощь сбила? Как так? Это же с какой скоростью она должна была подъезжать к больнице, чтобы пострадавший погиб на месте?

— Нина Ивановна! — Поворачиваюсь и вижу, как ко мне бежит Люда: — Роза в законе по городскому звонит!

— Тсс, — оглядываюсь и шиплю на помощницу: — Работать здесь надоело?

Вот же девчонка бестолковая! То, что мы между собой называем так судью из областного, не значит, что Люда может орать об этом на всю Ивановскую. Двери в суде тонкие, уши за ними большие и чувствительные. Многие из тех, кто в тесной компании смеётся над Розой Игнатьевной, радостно подставят соседку. Вздрагиваю: соседка! Тётя Таня одна в кабинете, а должен прийти Ваня. Бегом возвращаюсь к себе и выдыхаю: Вани нет. Отдаю соседке листы и визитку Женьки.

— Ничего опасного для вас мы не усмотрели, но всё же советую подписывать документы в присутствии адвоката. Это моя хорошая знакомая, она согласилась помочь. Позвоните ей и договоритесь о времени встречи.

Ермолаева, рассыпаясь в благодарностях и извинениях, смущённо отступает к выходу. Я же, отнекиваясь (ничего же не сделала), прощаюсь с соседкой и звоню Рогову.

— Степан Деомарович, — тихо спрашиваю я, — а почему вы и словом не обмолвились об уби… о гибели охранника, в смену которого похитили Мершикова?

— Покоченушта! — рыкает Рогов. — Нина, я перезвоню.

Отключается, а я недоумённо смотрю на сотовый. Степан Деомарович крайне редко обращался ко мне без упоминания отчества, а такого ответа я от него вообще никогда не слышала. Телефон оживает, вижу номер Вани, отвечаю:

— Ты уже здесь?

— Да, жду внизу, — сухо отвечает он.

Я хватаю сумочку и иду к выходу, от обеденного времени осталось десять минут, лучше поговорить с Ваней на улице.

Сбегаю по лестнице в нетерпении: права ли я в своих предположениях? Сердце бьётся так, будто я не со второго этажа спустилась, а поднялась на десятый. Киваю охраннику, который приглянулся Женьке, и выскакиваю из здания. У дверей какое-то столпотворение, я с трудом просачиваюсь сквозь толпу. Времени на разговор с Ваней мало, но я мгновенно забываю об этом при виде его самого.

Высокий, длинноногий и широкоплечий, он великолепно смотрится в любой одежде, но я не могла и представить, как ему идёт строгий костюм-тройка. Белоснежная рубашка и идеально завязанный галстук, который можно увидеть лишь на успешном бизнесмене, но передо мной стоит соседский парень Ваня. Протягивает мне букет алых роз и улыбается так нежно, что сердце замирает. Машинально беру цветы, смотрю на парня недоумённо:

— Зачем это?

— Просто захотелось тебя порадовать, — отвечает он и, поцеловав меня в щёку, уходит.

— Эй! — возмущаюсь я. — А обещание?

— Выполню вечером! — не оглядываясь, поднимает он руку.

Слышу, как помощницы судьи Родионовой обсуждают упругий зад моего поклонника, и от понимания произошедшего по шее ползут мурашки. Вот же… лис! Притворился, что принимает мои условия, договорился о встрече, а сам сделал ход конём. И это его «Выполню вечером!» прозвучало очень двусмысленно. Ощущая, как краснею, молча кусаю губы. Вот как теперь повернуться, зная, что за спиной собрались самые языкастые кумушки нашего серпентария?

А цветы красивые! Сочные тугие бутоны, бархатные лепестки, зелёные шёлковые листочки на тонких длинных стеблях. Умопомрачительный аромат щекочет ноздри, хочется уткнуться в соцветия носом и насладиться моим первым нормальным букетом, как в мультике «Просто так». Вот только Иван подарил их не просто так. Он заявил миру, что мы встречаемся. Набираю сообщение на телефоне: «Проставляешь, что теперь начнётся у меня на работе?»

«Да. Все будут знать, что у тебя есть мужчина».

«Но это неправда».

«Правда. Мы решили вчера, что стали сексуальными партнёрами».

Бессильно опускаю руку с телефоном и смотрю на небо. Вот как можно было не обговорить этот вопрос? Я имела в виду, что мы будем встречаться тайно, но Ваня не обязан читать мои мысли. От злости замахнулась букетом, метя в урну, как ко мне подскочила Люда:

— Нина Ивановна, там Роза в за… Роза Игнатьевна звонит! Говорит, что-то срочное…

Чертыхаясь, — да что я ей сегодня так понадобилась? — пробираюсь сквозь толпу и бегу наверх, оглядываюсь на едва плетущуюся Люду:

— Что опять?

Помощница хитро улыбается, и я понимаю, что меня снова разыграли. Но на этот раз я не против, ведь Люда выручила меня, вызволив из не очень приятной ситуации, избавила от расспросов и косых взглядов. Всучиваю ей букет:

— Молодец!

И скрываюсь в кабинете. Зарываюсь в работу так, что почти не реагирую на звонки и сообщения. Конечно, новость разлетелась голубями от дворового кота во все стороны. Даже Роза снова позвонила, крутила-вертела, пыталась выведать хоть что-то, но я упрямо сворачивала разговор к текущим делам.

— Нина Ивановна?

Поднимаю голову, вопросительно смотрю на Люду, помощница мнётся:

— Можно пойти домой?

Киваю рассеянно и снова погружаюсь в дело.

— А розы? — несмело спрашивает она.

— Забирай.

Я от злости на себя, на Ваню и на весь свет наконец доделываю сложный долг, с которым никак не получалось уложиться в срок. Лишь спустя некоторое время, закрыв файл, понимаю, что отмахнулась от Люды цветами Вани. После неприятного укола досады приходит мстительное удовлетворение: букет не был подарен для моего удовольствия, как во всеуслышание заявил сосед, а был лишь ходом игрока. Хочешь поиграть, Ваня? Я тоже могу.

Зеваю, потягиваясь, сморю на часы: ого, как поздно! Вызываю такси и, отключив технику, иду к выходу. Новенький дремлет на посту, и я тихонько проскальзываю мимо. Я так устала и вымоталась, что не раздражаюсь на болтовню таксиста, расплачиваюсь с чаевыми, поднимаюсь к себе. Мстительно смотрю на дверь соседа: вот так! Ответный ход. Не дала я тебе возможности «исполнить вечером». Вечер остался во вчерашнем дне.

Открываю замок и вхожу в квартиру. Сумка выпадает из моих рук. Коридор мягко освещён десятками мерцающих свечей, а пол усыпан лепестками роз. Слышу приглушённую романтическую музыку и ругаюсь сквозь зубы. Леська решила воспользоваться тем, что родителей нет дома, а я постоянно на работе? Вот я её сейчас… Нет, сначала тому, кого сестра решила впечатлить этим киношным приёмчиком, член бантиком завяжу!

Хлопаю дверью (пусть хоть трусы наденет!) и врываюсь в комнату. И здесь свечи, стоят сердечком, в середине которого тоже лепестки роз. На столике два бокала и бутылка вина. Ни сестры, ни её таинственного ухажёра не вижу. И тут меня со спины обнимает Ваня. То, что это он, я точно знаю. Как я это поняла? Просто сердце замерло на миг и, обливаясь горячей кровью, понеслось вскачь.

Оборачиваюсь, и наши губы соприкасаются. Поцелуй становится всё жарче, страсть выжигает мне нутро, даже, кажется, кровь в венах вскипает. Я зла на Ваню и хочу его безумно. Он всё ещё в том строгом костюме, лишь галстук слегка ослаблен. Злость растёт вместе с желанием. Мой ход? Хорошо.

Медленно развязывая галстук, стягиваю его и, проводя рукой по широким плечам Вани, обхожу его. Беру за запястья и стягиваю руки парня галстуком. Шепчу на ухо:

— Ты был очень плохим мальчиком.

Как мне пришла такая идея? Как-то я смотрела фильм. Один из ухажёров вытащил меня в кинотеатр, но я проспала почти весь сеанс. Выслушала о себе много нового: мужчина решил, что я благосклонно отношусь к его недвусмысленному вниманию. И ведь проглотила и нежные нашёптывания, и полуобъятия, и поглаживания коленок. Поклоннику было невдомёк, что я просто крепко сплю. Поэтому когда он полез под юбку и получил сумочкой по носу, то оскорбился до глубины души! Прижимая к окровавленному лицу платок, под хохот довольных зрителей, которые не только кино посмотрели, но и насладились мини-спектаклем, выскочил из кинозала.

Я же, выспавшись, доглядела фильм, который оказался весьма фривольной экранизацией только для взрослых. Интересная атрибутика и красивые обнажённые тела меня тронули мало, а вот количество статей, которые можно было вменить главному герою, впечатлили! Мужчине тому я на Новый год на корпоративе торжественно вручила пачку носовых платков и плётку. Сослуживец не понял юмора и перевёлся в другой суд.

Кто бы мог подумать, что в настолько романтичный момент я вспомню именно об этом? Да, в фильме была плохая девочка, но… Сценарий можно менять по мере необходимости. От одной мысли об игре мой голос зазвучал хрипло.

— Раздевайся.

Ваня застывает, медленно поворачивается, смотрит молча. Миг, и в его голубых глазах появляется чертовщинка, а красивые губы расплываются в улыбке. Я же дрожу от возбуждения и собственной выходки, но отступать не намерена.

— Это несколько затруднительно, — шепчет он и указывает взглядом вниз. — Мои руки связаны.

— Тогда, — едва дышу я, а в лицо бросается краска, когда решаюсь, — я тебе помогу.

Неторопливо опускаюсь, запрокидываю голову, неотрывно глядя в его глаза. Руки мои касаются пряжки ремня на брюках. Ваня судорожно втягивает воздух. Уголки губ его подрагивают, кадык дёргается. Парню явно нравится эта игра, и я смелее расстёгиваю ремень. Медленно вытягиваю его из шлёвок и шутливо несильно хлопаю Ваню по бедру:

— Придётся тебя наказать.

Ваня сжимается, глаза его темнеют, а брюки у моего лица оттопыриваются так сильно, что я не сдерживаю довольной улыбки. До сих пор он доминировал в постели, но сегодня я хочу иного.

Слегка наклоняю голову набок и лукаво смотрю исподлобья. Медленно приоткрываю рот и, почти касаясь губами ткани брюк, шепчу:

— Какое же наказание придумать?

Ваня не сдерживает стона, прожигает жадным взглядом, рычит:

— Нина…

Я качаю пальчиком и прикасаюсь им к своим губам:

— Тсс. Я не разрешала тебе говорить.

Поднимаюсь медленно, прижимаясь к Ване, провожу грудью по его торсу, поглаживаю ладонями, стягиваю пиджак с широких плеч. Теперь Ваня дважды пленён: связан галстуком и обездвижен пиджаком. Мне это нравится, хочется испытывать власть над привлекательным и сексуальным мужчиной.

Кусаю нижнюю губу, и Ваня судорожно вдыхает, тянется ко мне за поцелуем, но я отстраняюсь и резким движением разрываю на нём великолепную белоснежную рубашку. Треск ткани, отлетевшие пуговицы и вздымающаяся грудь Вани. Как же он красив! Провожу кончиками пальцев, обрисовывая мускулы, и хрипло спрашиваю:

— Так что ты хотел мне рассказать? Начинай… Если ты замолчишь или мне не понравятся ответы, то… тебе не понравится, что будет.

Мне хочется дразнить Ваню, потревожить его фантазию, подстегнуть страхи и страсть. Останавливаюсь и слегка приподнимаю брови. Ваня понятливо начинает:

— Я хотел признаться тебе…

С первыми же звуками я продолжаю ласкать его тело, поглаживать, вырисовывать узоры вокруг аккуратных сосков. Голос Вани прерывается, переходит на хрип, но стоит ему замолчать, я отвожу руки.

— …что не сбегал из войсковой части. Мне… — Я касаюсь впадинки пупка и провожу указательным пальчиком по тёмной полоске ведущих вниз волосков. Ваня прикрывает веки, а я останавливаюсь на поясе его брюк. Ваня поспешно продолжает: — Мне предложили службу в закрытой части внутренних спецвойск, и я согласился. Нина… пожалуйста…

Я улыбаюсь и медленно расстёгиваю пуговицу брюк. Слушая рассказ Вани о службе, опускаю ткань, освобождая покачнувшийся член. Осторожно провожу кончиками пальцев по стволу, очерчивая набухшие венки, прикасаюсь к плоти губами. Ваня подаётся бёдрами вперёд, но я отстраняюсь. Я не наигралась, а он ещё не всё мне рассказал.

— Хочу узнать, что произошло в ночь, когда похитили Мершикова, — шепчу, легко касаясь губами головки члена Вани.

Ваня хрипло рычит, но не двигается. С трудом произносит:

— Не могу… Это опасно. Ты и так пострадала…

— Тебе не кажется, что я могу пострадать сильнее, если буду в неведении? — уточняю я и провожу языком от головки члена до его основания.

Ощущаю, как Ваня дрожит, слышу шёпот:

— Какая сладкая пытка…

— Продолжу, только если понравится ответ, — с удовлетворением отвечаю я.

— Мершиковы лишь марионетки, — сдаваясь, выдыхает Ваня. — Мы пытаемся вывести на чистую воду того, кто стоит за ними.

— И кто же стоит за ними? — Мне хочется сдаться самой, но я продолжаю игру, пытая и себя. Внизу живота скручивается обжигающий жгут, лоно пульсирует от желания. — Скажи мне!

Обхватываю головку члена губами, и Ваня едва может говорить:

— Это…

Тут к моему горлу подкатывает ком. Я давлюсь и, отшатнувшись, вскакиваю. Сбивая горящие свечи, бегу в ванную комнату. Склоняюсь над раковиной и, проклиная хлор и одноглазого преступника, жалею об испорченном вечере. Тошнота всё не проходит, уже саднит горло, на глазах выступают слёзы.

Появляется Ваня, он освободился от пут и натянул брюки.

— Нина, тебе плохо?

Я даже ответить не могу, спазмы не отступают. Лишь машу ему, чтобы ушёл. Мне стыдно и неприятно, что он видит меня такой. Ваня не обращает внимания на мои манипуляции, обнимает и, поглаживая по спине, протягивает полотенце. Велит:

— Ну-ка, собирайся. Едем в больницу.

***

Симон Лазаревич с улыбкой смотрит на меня, снимает старинный, видавший виды тонометр, затем хитро косится на Ваню:

— А этот молодой человек ваш…

— Сосед, — говорю.

— Мужчина, — одновременно произносит Ваня.

Скриплю зубами и чувствую, как опалило щёки. Доктор понимающе усмехается и продолжает:

— Мне кажется, я знаю причину недомогания, но подождём результата анализов. Придётся вам провести ночь здесь.

— Хорошо, — киваю.

Ваня отвечает на звонок и отходит в сторону. Слышу его приглушённое:

— Да, звонил. Ниночке нехорошо стало, я отвёз её в больницу. Будь другом, потуши свечи в квартире родителей. Я кое-что погасил, но там ещё много. Как бы пожара не случилось. Да, я сильно испугался, Нина была такая бледная.

Я с трудом отвожу взгляд от его спины и хмурюсь.

— Семён Лазаревич, не слишком ли долго я не могу избавиться от последствий отравления хлором? Я и соду пила, и прошла курс детоксикации, но…

— Не спешите, дорогая моя, — прерывает меня врач. — Отдохните. А утром по результату анализов я выпишу необходимые препараты.

— Мне повезло, что сейчас ваше дежурство, — благодарно улыбаюсь я.

— Вы вообще, — он косится на Ваню, — невероятно везучая девушка. Позвольте откланяться!

Он поднимается и, пожав руку Ване, выходит из палаты. Парень присаживается ко мне на кровать и, накрыв мою кисть горячей ладонью, смотрит с бесконечной заботой:

— Как ты себя чувствуешь?

— Уже лучше, спасибо, — отвечаю и киваю на телефон. — Леся?

— Она уберётся в квартире, не переживай. — Щёки Вани розовеют, уголки губ дёргаются: — Жаль, что пытка… так быстро закончилась.

Смущённо отвожу взгляд, но Ваня обхватывает мой подбородок, приникает к губам жадным ртом, нежно исследует нёбо горячим языком. Отстраняется и шепчет:

— Когда же ты перестанешь меня стесняться?

— Я не тебя стесняюсь, — вздыхаю я, — а себя. Точнее, своего возраста.

— Глупенькая, — улыбается Ваня.

— Да ладно? — распахиваю глаза. — Зря столько училась?

— Хорошо, — тут же соглашается Ваня, — умненькая. А раз так, то поймёшь, что мне неважно, сколько тебе лет. Ты для меня самая красивая, молодая, сексуальная…

— Но сколько это будет продолжаться? — перебиваю и горько улыбаюсь. — Красота женщины быстро увядает, а моя угаснет ещё быстрее.

— А ещё утверждаешь, что не дурочка, — мягко улыбается он и, подавшись ко мне, шепчет: — Я люблю тебя не только глазами, но и сердцем. А в нём ты всегда останешься самой прекрасной женщиной на земле!

И целует так нежно и осторожно, что я замираю, будто ощущаю мимолётное прикосновение крыльев бабочки. А в мыслях сумбур и в душе разлад. Может, действительно Ваня прав и стоит наслаждаться этим моментом? Вздрагиваю и смотрю в глаза парня.

— Ты сказал, что испытал такое, что заставило тебя жить сегодняшним днём. Что же с тобой произошло?

— Жизнь, — грустно улыбается Ваня и берёт мои руки. Поглаживая пальцы, продолжает: — Когда смерть ходит рядом, начинаешь ценить жизнь в каждом моменте, потому что следующего может не быть. Моя служба порой была…

Я застываю в ожидании продолжения, но Ваня лишь качает головой:

— Не хочу вываливать на тебя это. Просто знай, что я сделаю всё, что в моих силах, и даже больше, чтобы над твоей головой никогда не сгущались тучи.

— Говоришь так, будто в твоей власти влиять на погодные условия, — усмехаюсь я, но Ваня смотрит серьёзно. Киваю: — Я верю тебе. Понимаю, что та папка меня от чего-то защитила, но и ты пойми. Я не такая слабая и беззащитная, как может показаться. И сумею постоять за себя. Когда я поехала в дом Мершикова с Роговым и моя жизнь висела на волоске…

— Что? — белеет Ваня.

Испуганно сжимаю его пальцы.

— Всё хорошо, я же не пострадала.

Ваня поднимается и, отвернувшись, тихо произносит:

— Я же договорился с ним. — Усмехается и качает головой. — Решил, что если сделаю это, то тебя не тронут. — Поворачивается и, упав перед кроватью на колени, произносит: — Я самонадеянный дурак, Нина! Ты была права. Я так отчаянно хотел доказать, что не ребёнок! Но доверчиво рискнул самым дорогим и едва не потерял. Прости меня.

— Ты меня пугаешь, — невольно дрожу. — С кем «с ним»? О чём ты говоришь?

— С Мершиковым, — признаётся Ваня.

У меня по спине мурашки ползут, глаза расширяются.

— Ты пошёл на сделку с этой сволочью?!

— Я хотел тебя защитить, — упрямо говорит Ваня.

— О да, — усмехаюсь, — великолепно справился! Он меня едва не…

Замолкаю и смотрю на Ваню растерянно и недоверчиво. Боюсь озвучить свою догадку, но сейчас, глядя на произошедшее по-другому, вижу общую картинку. Словно один кусочек изменил весь пазл.

— Ты сказал в ту ночь, что Мершиков не причинит мне вреда. Каюсь, я подумала, что ты его убил.

— Увы, нет, — жёстко усмехается Ваня, и меня от этой его ужимки передёргивает.

В кого превратили моего соседа в спецвойсках? Словно передо мной сидит не паренёк, которого я когда-то учила танцам, а незнакомый мужчина, опасный и жестокий. Но нет! Ваня не может быть таким. Сцепляю пальцы и, опустив глаза в пол, осторожно осведомляюсь:

— Но мог бы? — Злюсь на себя за этот вопрос. Зачем спрашивать, если не хочешь получить правдивый ответ? Да и Ваня молчит. Выдыхаю: — Что же тогда произошло? Расскажи мне, наконец!

Ваня целует мои руки и смотрит исподлобья. От его виноватой улыбки становится совсем тоскливо. Говорю:

— Хорошо, тогда начну я. Ты… Нет, это не под силу одному человеку, да к тому же я видела и других мужчин в масках. Вы следили за Мершиковым, чтобы поймать на этого червяка ту хищную рыбу, которая стоит за наркотиками? Я говорю не про те наркотики, что нашли сейчас, а про те, из-за которых погибли люди якобы от отравления хлором? Так?

Ваня смотрит прямо, не моргает, не улыбается, взгляд гнетущий. Думаю, это можно считать за «да». Вздыхаю тяжело и поджимаю губы. Вот и отгадка.

— Интересно, значит, некто знал, что на самом деле произошло, но в то время не стали выводить преступника на чистую воду. Интересно почему? — Ваня, конечно, молчит. — А теперь вдруг решили поиграть в рыбака и рыбалку? И как же ты «договорился» с Мершиковым, если он был наживкой?

— Я защищал Мершикова, Нина, — наконец говорит Ваня. — Это было моё задание. Рассказать об этом никому не мог, так как был под присягой. И ослушаться не в силах. Помнишь, я легко и незаметно пробрался к вам в суд? И даже стереть видеозаписи с…

— Стой-стой, — перебиваю его. — То есть Фёдор Петрович служил приманкой добровольно? — Нервно хохотнув, качаю головой. — Эта гнида, зная, что его защищает государство, решил воспользоваться тем, что вы подтёрли записи с камер.

Замолкаю, не в силах продолжать. Ваня снова целует мои руки и смотрит жёстко.

— Я бы никогда не допустил этого, Нина. Я обходил периметр, а когда вернулся, увидел, что происходит, и… — Взгляд Вани потемнел, губ коснулась стальная усмешка. — Едва не потерял того, кого должен был охранять. Потом я объяснил Мершикову, что можно, а что нельзя, если он и дальше хочет, чтобы его защищали.

Смотрю на Ваню: он заикнулся о записях с камер. Это он их стёр? Видимо, так же легко, как у нашей соседки Митюговой. Просто человек-тень! Это его в спецвойсках так обучили? Просачиваться туда, куда никто не может, стирать то, что никто не видит, и уходить так, что… Как тогда Ваня сказал? «Меня тут и не было». Только сейчас мне стал понятен смысл фразы.

Но тогда это значит, что на охранника напал не сам Мершиков. Неужели Ваня мог подвергнуть опасности жизнь невиновного человека?

— Ты знал, зачем Мершиков подъехал ночью к суду? — спрашиваю я.

— Разумеется, — кивает парень, и у меня ёкает сердце. Знал? Ваня продолжает: — Потому и был удивлён, когда увидел тебя.

Тут приходит моя очередь удивляться:

— Как так? Зачем же Мершиков там был?

— Чтобы передать ту самую папку, которую я потом, когда жена Мершикова похитила мужа, отдал тебе.

Моргаю: а я только решила, что мне стало всё понятно! Я всего лишь была для Мершикова алиби. Ну и в случае моего возможного согласия — приятным времяпрепровождением в ожидании некой встречи.

— А та папка? — осторожно уточняю я. — От кого она должна была меня защитить? От того, с кем встречался депутат? — Спина холодеет, когда я продолжаю: — Ночью у суда… И охранник попадает в больницу. А потом его сбивает скорая…

Перед глазами темнеет, к горлу снова подкатывает ком. Я прижимаю руку ко рту и пытаюсь подняться, чтобы убежать в туалет, но Ваня удерживает меня, подаёт утку, говорит:

— Тише, тише. Не сдерживайся.

Зажимаю рот и, ощущая жуткую тошноту, мотаю головой. Вот только не при нём! Ваня настаивает, не отпускает, и мне приходится сдаться. Он протягивает мне салфетки, которыми я утираюсь, гладит по спине, говорит нежные слова. А я от стыда готова сквозь землю провалиться! Ведь образ прекрасной, сильной, независимой женщины рушится вмиг. Я и так переживаю, что стара для него, а теперь ещё и немощна.

Вырывается стон от отчаяния, и Ваня тут же настораживается:

— Тебе хуже? Вызвать врача?

— Нет, — качаю головой. — Мне лучше. — Начинаю злиться: — Тебя дома не ждут? У тебя мать скоро замуж выходит, а ты ночами пропадаешь!

— Ага, — с удовольствием поддакивает Ваня и подмигивает. — И это самый чудесный подарок, который я могу ей… им подарить, тебе не кажется? Думаю, мама и её мужчина проводят время не хуже, чем мы.

— Надеюсь, намного лучше, — ворчу я, а Ваня смеётся и целует меня в висок. Я же уныло кошусь на утку и снова зажмуриваюсь. Потом вздрагиваю и недоумённо смотрю на Ваню: — Её мужчина? Почему ты так его называешь?

— А как ещё его обозвать? — пожимает плечами Ваня. — Дядя Вася? — Ухмыляется. — Не по погонам как-то. То, что Василий Анатольевич получил руку моей матери, не даёт мне права ломать субординацию.

— Но он же твой… — вскрикиваю я и осекаюсь. Вдруг тётя Таня ещё не призналась сыну? Ей явно не понравится, что я раскрыла тайну до неё. Тяну: — Э… Он же больше не твой командир. Ты отслужил.

— Срок проходит, субординация остаётся, — пожимает Ваня широкими плечами и улыбается. — Тебе отдохнуть надо. Поспи, а я побуду рядом. Хочешь, песенку спою?

— Марш «Славянки»? — усмехаюсь. — Нет уж, спасибо!

Ваня улыбается и, осторожно уложив меня, накрывает больничной простынкой. Усаживается рядом и, поглаживая кисти рук, тихонько начинает петь композицию, под которую я танцевала двадцать лет назад. Поёт он на английском, но я давно знаю перевод этой замечательной песни.

Ты не позволяла себе отдыхать,

Слово это означало слабость.

Привыкла на себя наступать,

Но другим приносить радость.

Спи, родная,

Пусть сон развеет твою печаль,

Эта печаль чужая,

Не твоих сожалений вуаль.

Улыбаюсь, а дыхание перехватывает. Как я танцевала тогда! Я не просто совершала заученные движения, я вкладывала в танец душу и сердце. Выражала рисунком танца свои мечты. Оттого сейчас внутри всё сжимается от сладкой боли.

Ты не позволяла себе мечтать,

Слово это означало горечь.

Тебя просили силы все отдать

Чужим надеждам в помощь.

Спи, родная,

Пусть сон развеет твою боль,

Эта боль чужая,

Не твоих глаз колючая соль.

Кусаю губу, а по щеке катится слеза. Не замолкая, Ваня проводит по моему лицу кончиками пальцев, стирая влагу. Да, песня приносит мне боль, но при этом она меня оживляет! Возрождает что-то, возвращает к истоку, наполняет энергией и уверенностью в себе.

Ты не позволяла себе любить,

Слово это означало свободу.

Тебя умоляли забыть

И отдать себя кукловоду.

Спи, родная,

Пусть сон развеет твой страх,

Эта тревога чужая.

Они боятся правды в твоих устах[1]

Ваня заканчивает и, наклоняясь, целует меня так нежно, так бережно, что не сдерживаюсь и начинаю плакать. Вместе со слезами из меня уходит недоверие к этому молодому внешне, но такому мудрому и сильному духом мужчине, растворяется страх перед осуждением общества. Я мечтала о том, чтобы заниматься своим любимым делом и встретить настоящую любовь. Да, я больше не танцую, но я обожаю свою работу, а мужчина…

— Ваня, — сквозь слёзы шепчу я. Он смотрит в глаза, улыбается, и я решаюсь: — Кажется, я люблю тебя.

Ваня молча тянется ко мне, прижимается губами, а затем осторожно ложится на узкую кровать так, что я оказываюсь в тёплых объятиях. Кладёт мою голову себе на плечо и счастливо выдыхает. Я не сдерживаю улыбку и, устроившись поудобнее, закрываю глаза.

_____________________________

[1] Автор стихов Коротаева Ольга.