Глава 15

Утро в пентхаусе наступило не с рассветом, а с тишины. Той густой, почти звенящей тишины, которая бывает только после шторма. Я проснулась от того, что матрас прогнулся рядом. Андрей уже не спал. Он сидел на краю кровати, спиной ко мне, телефон зажат между плечом и ухом. Рубашка была надета наспех, пуговицы застёгнуты криво. Волосы взъерошены. Плечи напряжены так, будто он держал на них невидимую балку. — …я понимаю последствия. Передайте Свирским: мы не отступаем. Аудит пусть начинают хоть сейчас. Бумаги в порядке. Да, отец, я знаю, что ты имеешь в виду. Но контракт не расторгнут. И не будет расторгнут. Нет, я не пересмотрю условия. Да. До конца дня. Голос звучал ровно. Холодно. С той стальной интонацией, которую я слышала в кабинете на Кутузовском. Но я заметила, как дрожит его свободная рука. Как пальцы сжимают край одеяла. Как челюсть ходуном идёт, когда он наконец опускает телефон и кладёт его экраном вниз. Он выдохнул. Долго. Потом повернулся. Увидел, что я не сплю. И тут же, словно по щелчку, напряжение в глазах смягчилось. Маска спала. Остался только он. Тот, что вчера рвал мою рубашку и шептал «моя» в шею. — Доброе утро, — проговорил он хрипло. Наклонился. Поцеловал меня в плечо. Горячо. Осторожно. — Как спалось? — Нормально, — ответила я, садясь. Простыня сползла, обнажив спину. Он не отвёл взгляд. Но и не стал смотреть вызывающе. Просто провёл пальцами по моей ключице. Медленно. С какой-то новой, почти болезненной нежностью. — В ванной горячая вода. Кофе уже варится. Я… — он запнулся. Впервые за всё время я увидела, как он ищет слова. Не для отчёта. Не для приказа. Для меня. — Там было много звонков. С ночи. Отец подключил юристов. Шейх подал досудебную претензию. Говорят о разрыве контракта и репутационных потерях. Мать пытается вывести вопрос на совет директоров. Марго… — он усмехнулся, но без веселья. — Марго просто молчит. Что хуже. Я замерла. Сердце сжалось. Не от страха. От осознания масштаба. Он не просто ударил инвестора. Он поджёг фитиль под всей империей. — Андрей, — начала я тихо. — Тебе нужно… — Нет, — перебил он мягко, но твёрдо. Прижал палец к моим губам. — Не сейчас. И не так. Это не твоя война, Женя. Я не тащу тебя в окопы. Я просто… разбираюсь. Позволь мне самому вычистить эту грязь. Ты не должна нести это на себе. Я хотела возразить. Хотела сказать, что флешка всё ещё у меня, что я могу помочь, что мы ведь договорились быть на равных. Но он смотрел на меня так, будто боялся, что я сломаюсь под тяжестью его мира. И в этот момент я поняла: он не прячет проблемы. Он защищает. По-своему. Грубо. Неуклюже. Но искренне. Я кивнула. Едва заметно. Он улыбнулся. Тихо. Без издёвки. Потом встал, потянулся, застегнул оставшиеся пуговицы и вышел на кухню. Я слышала, как звякает посуда, как шипит кофемашина, как он тихо ругается, когда обжигает пальцы. Обычные звуки. Человеческие. Не магната. Не наследника. Просто мужчины, который только что рискнул всем ради женщины в своей постели. Я встала. Прошла в ванную. Включила воду. Пар мгновенно заполнил зеркало. Я посмотрела на своё отражение. Синяки на плечах от его пальцев. Ссадина на шее от цепочки. Губы всё ещё слегка припухшие. И глаза… глаза горели. Не страхом. Ожиданием. Когда я вышла, кофе уже стоял на столе. Два керамических стаканчика. Круассаны. Маленькая вазочка с белыми розами. Не букет. Просто несколько стеблей. Аккуратно. Без пафоса. Андрей сидел напротив. Без пиджака. Рукава закатаны. Взгляд усталый, но ясный. — Сегодня вечером, — сказал он, не поднимая глаз от чашки. — В восемь. Я заеду. — Куда мы поедем? — спросила я, наливая сливки. — Туда, где нет протоколов. Где нет отцов. Где нет инвесторов и флешек. Где есть только ты, я и два часа, которые никто у нас не отнимет. Я подняла на него взгляд. Он наконец посмотрел на меня. В его глазах не было игры. Не было расчёта. Только тихая, почти исповедальная серьёзность. — Это свидание, — уточнил он. Не вопрос. Утверждение. — Не встреча. Не совещание. Не «обсуждение вопроса». Просто ужин. Может, прогулка. Может, танец, если найдём музыку. Я не обещаю, что будет легко. Но обещаю, что будет честно. В конце концов я должен всё о тебе узнать. Какую школу ты закончила. Твой любимый цвет. Как зовут твою собаку. Я улыбнулась. — У меня нет собаки. — Я запомню. Но больше никаких спойлеров! Дождись вечера. Я сглотнула. Горло сжалось. Не от волнения. От того, как редко мужчины в его мире говорят такое. Не «я всё устрою». Не «ты мне нужна». А «я хочу быть с тобой. Просто так». — Хорошо, — сказала я. — Но я сама выберу платье. Он усмехнулся. Уголок губ дрогнул. — Договорились. Только предупреждаю: если наденешь то изумрудное — я не дотерплю до ресторана. Я фыркнула. Честно. Без брони. Без «держу лицо». — Тогда надену чёрное. Чтобы ты страдал ещё сильнее. — Я уже страдаю, — ответил он тихо. И на секунду в его голосе прозвучала такая голая, неприкрытая правда, что у меня внутри всё сжалось. Телефон на столе завибрировал. Не коротко. Длинно. Навязчиво. Экран загорелся холодным светом, и в тишине кухни я успела прочитать имя отправителя: Котов. Служба безопасности. А следом — ещё одно. Отец. И третье. Без имени, только предпросмотр текста: «…если не отзовете претензию до 18:00, регулятор инициирует проверку допусков. Без права обжалования». Андрей не потянулся к телефону. Только пальцы на мгновение сжались в кулак, прежде чем он снова протянул руку, чтобы поправить выбившуюся прядь у меня на плече. Его кожа была горячей. Дрожь едва уловимая. Но я её почувствовала. — В восемь, — повторил он, и в голосе появилась та самая сталь, которую я уже узнавала. — Даже если весь мир решит, что нам нельзя быть вместе. Экран мигнул ещё раз. Уведомление погасло. Он не шелохнулся. Но я увидела, как дрогнула его челюсть. Как он медленно прикрыл глаза, будто собирая остатки контроля. Я не спросила. Пока не спросила. Потому что впервые за всё время поняла: его война начинается не когда он уходит. А когда он остаётся. И молчит. Я положила ладонь поверх его руки. Не для утешения. Для фиксации. — Я буду ждать в восемь. И если ты скажешь, что не можешь приехать… — Смогу, — перебил он, не открывая глаз. Его пальцы перевернулись, сплелись с моими. Крепко. — Что бы ни было в этом городе. Я буду. Даже если придётся ехать на танке. Я рассмеялась. Звук получился хриплым, но настоящим. — Не благодари, — выдохнул он, наконец открывая глаза. В них больше не было тени вчерашнего шторма. Только я. — Просто будь готова. И, Женя… та цепочка. Я её верну. Больше не бери ничего чужого. Я хочу, чтобы ты была в своём. Я кивнула. Встала. Пальцы машинально скользнули к шее, где кожа всё ещё помнила рывок и щелчок разорванного металла. Я не стала снимать невидимый след. Я просто улыбнулась ему. — Хорошо. Буду в своём. Я смотрела на Андрея, на его уставшее лицо, на его обеспокоенный взгляд, и понимала: сегодня мы не играем в шахматы. Сегодня мы идём на свидание. А завтра… завтра, в 18:00, город решит, кто из нас выживет. Но пока у меня было ровно двенадцать часов. Чтобы выдохнуть. Чтобы выбрать платье. Чтобы вспомнить, как пахнет свобода. И я уже знала: я не отдам её без боя.