Глава 11 Арсений

Выходные подходят к концу, дачный поселок окутывает тишина, такая густая, что кажется, будто время застыло. Виктор и Вера уехали в город еще днем, их смех и болтовня растворились в шуме моторов, оставив после себя только легкую тоску и пустоту.

Вера, уезжая, обняла Любу так крепко, что та чуть не задохнулась, и шепнула ей что-то на ухо, отчего Люба покраснела и улыбнулась. Виктор хлопнул меня по плечу, подмигнул и сказал: «Сень, держи эту женщину крепче, таких не каждый день встретишь».

Я только кивнул, чувствуя, как внутри разливается тепло. Но теперь, когда вечер сменился ночью, а звезды над головой горят холодным светом, на душе неспокойно. Визит Олега, этого гада с его угрозами и самодовольной ухмылкой, не выходит из головы. Его слова, как яд, отравляют мысли: он не отступит, я знаю. И это знание грызет меня, как старый пес кость.

Сижу в своем доме, старый диван поскрипывает подо мной, Грей спит у ног, посапывая и подергивая лапами во сне. Люба осталась у себя, Матвей уже спит, и я решил дать ей немного пространства – после всех этих дней, когда мы не могли оторваться друг от друга, мне показалось, что ей нужно время, чтобы переварить все, что между нами происходит.

Но я скучаю по ней, по ее теплу, по ее запаху, по тому, как она смотрит на меня, когда думает, что я не замечаю. Я тону в этих мыслях, когда решаю спуститься в подвал – надо проверить старый генератор, который начал барахлить еще на прошлой неделе.

Хватаю фонарик, спускаюсь по шатким деревянным ступеням, и воздух становится сырым, пахнет плесенью и старыми досками. Генератор стоит в углу, покрытый пылью, и я начинаю возиться с ним, пытаясь понять, почему он гудит, как зверь.

Но что-то идет не так. Дверь подвала, старая, с ржавыми петлями, захлопывается с глухим стуком, слышу, как засов с той стороны падает в паз. Толкаю дверь – не поддается. Сильнее – ничего.

Сердце сжимается, не от страха за себя, а от какого-то дурного предчувствия. Я бью по двери плечом, но она держится, словно кто-то нарочно запер меня здесь. И тут я слышу Грея.

Его лай, резкий, отчаянный, доносится сверху, из дома, и в нем столько паники, что кровь стынет в жилах. Он не просто лает – он воет, как будто мир рушится.

Я знаю этот звук. Это беда.

– Грей! – кричу, бросая фонарик, навалившись на дверь всем весом. Дерево трещит, но не поддается. Бью снова, и еще, и еще, пока петли не начинают скрипеть, а доски не ломаются под моим напором.

Наконец, дверь поддается, и я вылетаю наверх, спотыкаясь о ступени. Грей мечется у входной двери, его шерсть вздыблена, глаза дикие. Распахиваю дверь, и меня бьет в лицо запах дыма, едкий, тяжелый. Ночь разрывается оранжевым заревом – дом Любы горит.

Сердце останавливается. Бегу, не чувствуя ног, не чувствуя ничего, кроме ужаса, который сжимает горло. Пламя лижет стены ее дома, языки огня вырываются из окон кухни, и я слышу треск, как будто само дерево кричит от боли.

Соседи уже на улице, кто-то кричит, кто-то звонит по телефону, но я не слышу их. Я вижу только дом, в котором Люба и Матвей. Мои. Моя семья.

– Люба! Матвей! – ору, врываясь в дом через главную дверь.

Дым густой, как туман, режет глаза, душит легкие. Кашляю, прикрывая лицо рукавом, и пробираюсь внутрь. Жар обжигает кожу, но я не останавливаюсь. Кухня пылает, огонь уже перекинулся на занавески, на деревянный стол, но я бегу дальше, к спальне.

Дверь приоткрыта, и я вижу их – Люба лежит на полу, без сознания, светлые волосы разметались по доскам, а Матвей скорчился рядом, кашляя, с глазами, полными страха.

– Матвей, держись! – кричу, подхватывая его на руки. Он легкий, как перышко, но его маленькое тело дрожит, и я чувствую, как его пальцы вцепляются в мою рубашку.

Кладу его у двери, где дым не такой густой, и возвращаюсь за Любой. Мои руки находят ее, она тяжелая, безвольная, и я поднимаю ее, прижимая к груди.

Жар становится невыносимым, пламя лижет стены, и я чувствую, как огонь касается моей спины, рук, оставляя жгучие следы. Но мне плевать. Я не могу потерять их. Не могу.

Выношу Любу на улицу, падаю на колени в траву, осторожно кладу ее, Матвею хватило сил выйти самому. Она не дышит, или дышит так слабо, что я не чувствую.

Мое сердце колотится, как молот, страх сжимает грудь, но я наклоняюсь, проверяю ее пульс – слабый, но есть. Матвей кашляет, но он в сознании, его глаза полны слез, и он тянется к матери.

– Мам, мам! – кричит он, его голос разрывает мне душу. Я обнимаю его, прижимая к себе, и шепчу:

– Все будет хорошо, малой. Я здесь. Я вас не брошу.

Соседи суетятся вокруг, кто-то кричит, что пожарные уже едут, кто-то приносит воду, одеяла. Слышу сирены вдалеке, но все это как в тумане. Мои руки горят, кожа на плечах и спине ноет от ожогов, но я не чувствую боли – только облегчение, что они живы.

Люба шевелится, ее веки дрожат, и она открывает глаза, мутные, полные страха. Она видит меня, и ее губы шепчут мое имя.

– Арсений… – голос слабый, хриплый от дыма, но живой.

– Я здесь, Люба. Ты в безопасности. Матвей в безопасности.

Пожарные приезжают, их машины ревут, шланги разматываются, и вода с шипением гасит пламя. Дом не сгорел, но кухня выгорела почти дотла, стены черные, как уголь, и запах гари пропитал все вокруг.

Мои бывшие коллеги, пожарные, подходят ко мне, их лица суровые. Один из них, Сергей, мой старый напарник, отводит меня в сторону.

– Это поджог, Сень, – говорит он тихо, чтобы Люба и Матвей не слышали. – Следы бензина у входа на кухню со стороны двора. Я не эксперт конечно но видел всякое, кто-то это сделал нарочно.

Киваю, чувствуя, как ярость снова закипает в груди. Олег. Это его рук дело, я не сомневаюсь. Его угрозы, злоба – он пошел дальше слов.

Возвращаюсь к Любе и Матвею. Они сидят на траве, завернутые в одеяла, перепачканные сажей, но живые. Грей, который все это время метался вокруг, лает и бросается к нам, его язык лижет мои руки, лицо Матвея, щеки Любы. Мальчишка смеется сквозь слезы, обнимая пса, а я смотрю на Любу, и слова, которые я держал в себе, рвутся наружу.

– Люба, – мой голос дрожит, но я не стыжусь этого. – Я не пережил бы, если бы с вами что-то случилось. Ты и Матвей – вы моя жизнь. Я люблю тебя. Люблю вас обоих. И я сделаю все, чтобы защитить вас. Всегда.

Ее глаза наполняются слезами, но это не слезы страха – это что-то теплое, живое. Она тянется ко мне, ее рука касается моей щеки, и она шепчет:

– Я тоже тебя люблю, Арсений.

Матвей смотрит на нас, его глаза блестят, и он улыбается, несмотря на сажу на лице. Грей лает, лижет нас всех, и я обнимаю их, мою семью, чувствуя, как ожоги на спине горят, но это ничто по сравнению с теплом, которое разливается в моей груди. Мы вместе, мы живы, и я не отдам их никому.