Глава 4

Сцена ревности

Прошёл ещё месяц. Антон был влюблён по уши, и это начало его бесить. Не сама любовь — чувство было прекрасным, наполняющим, заставляющим просыпаться по утрам с улыбкой. Бесила её оборотная сторона: неопределённость, недосказанность, ощущение, что он танцует на минном поле.

Олеся продолжала вести себя странно. То она была ласковой, нежной, проводила с ним целые выходные — и он был на седьмом небе. То вдруг исчезала на два-три дня, не отвечая на звонки, а потом появлялась с улыбкой и словами «прости, завал». Он замечал, что после таких исчезновений у неё иногда были красные глаза — будто она плакала. Но на вопросы «что случилось?» она отвечала: «Аллергия на пыльцу».

Он знал, что это ложь. Она работала с цветами каждый день — какая ещё аллергия?

Самым острым моментом стала суббота, которую он запланировал за две недели. Он купил билеты на концерт её любимой джазовой певицы — та приезжала на один вечер, билеты стоили бешеных денег, и Антон был счастлив, что успел их урвать. Он не сказал Олесе про сюрприз, только попросил оставить вечер свободным.

В пятницу вечером она позвонила сама. Голос был странный, сдавленный.

— Антон, завтра я не смогу.

Он замер.

— Что случилось?

— Срочные дела. Прости.

— Олесь, это уже пятый раз за два месяца. Ты можешь объяснить, что за дела? Я хочу понять. Я хочу помочь.

— Ты не можешь помочь, — отрезала она. — Извини.

— Я купил билеты на джазовый концерт, — сказал он, уже не сдерживая раздражения. — На ту певицу, которую ты обожаешь. Билеты стоили пятнадцать тысяч. Я хотел сделать тебе сюрприз.

Тишина. Он слышал её дыхание.

— Антон… я правда не могу.

— Потому что не хочешь? Или потому что у тебя кто-то есть?

Вопрос повис в воздухе, как нож. Он не планировал его задавать. Он вообще не планировал сцен ревности — считал их уделом слабых и неуверенных. Но сейчас, в эту субботу, с билетами в кармане и обидой, копившейся неделями, он сорвался.

— Что? — голос Олеси стал ледяным.

— Я спрашиваю, — продолжил он, уже не в силах остановиться, — есть у тебя кто-то ещё? Потому что твоё поведение, Олесь, классическое. Ты пропадаешь, ты врёшь про «завалы», ты не приглашаешь меня к себе. Всё это пахнет одним: ты не одна. И я, вероятно, запасной вариант.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — её голос дрожал.

— А ты объясни! — он повысил голос. — Объясни нормально, по-человечески. Я взрослый мужик, Олеся. Я могу многое принять. Но я не могу принять, когда меня водят за нос. Если у тебя есть мужчина — скажи. Я уйду. Без скандала, без претензий. Но не играй со мной в эти игры.

Пауза. Долгая, тягучая, как жевательная резинка.

— Ты серьёзно? — спросила она тихо.

— Абсолютно.

— Ты думаешь, я тебе изменяю? — в её голосе появилась сталь.

— Я не знаю, что думать. Потому что ты мне ничего не говоришь.

— И поэтому ты решил, что самое лучшее — это устроить мне допрос с пристрастием? Обвинить в том, чего нет?

— А что есть? — крикнул он. — Скажи мне! Что есть, Олеся?

— Всё, — сказала она глухо. — Разговор окончен.

И повесила трубку.

Антон попытался перезвонить — сбросила. Написал сообщение — прочитала, не ответила. Он просидел в своей гостиной до двух ночи, прокручивая в голове разговор. Он был зол. На неё — за то, что она не говорит правду. На себя — за то, что не сдержался, что позволил эмоциям взять верх. Он, аналитик, человек логики, устроил сцену ревности как последний ревнивец.

И в то же время он знал: он был прав. Не в форме — в сути. Что-то было не так. И он имел право знать.

Она не выходила на связь два дня. Антон уже начал думать, что всё кончено — ну, бывает, ошибся человеком. Жалко, больно, но переживёт. Он уже мысленно прощался, прокручивал в голове, как вернёт билеты на концерт и удалит её номер.

На третий день, вечером, зазвонил телефон.

Олеся.

Он взял трубку молча.

— Антон, — её голос был тихим, спокойным, без следа вчерашнего льда. — Ты прав. Я вела себя отвратительно. Ты имел право злиться.

Он молчал. Ждал.

— Я не могу больше так, — продолжила она. — Я не могу врать, пропадать, отменять встречи. Это нечестно по отношению к тебе. И к себе.

— Олесь…

— Дай договорить, — перебила она. — Завтра вечером приезжай ко мне. Я дам адрес.

Он опешил. Она никогда — ни разу за два месяца — не приглашала его к себе. Каждый раз, когда он напрашивался сам, она находила предлог. И вот сейчас — сама.

— Ты уверена? — спросил он.

— Да. Я обещаю тебе, Антон. Я расскажу всё. Всю правду.

— Завтра во сколько?

— В восемь вечера. Я пришлю адрес.

Он согласился. Положил трубку и долго сидел, глядя в одну точку. «Интересно, то отказывалась пускать меня к себе, а тут встречу назначила не на нейтральной территории, а у себя». В груди смешались облегчение, любопытство и смутная, непонятная тревога.

Адрес пришёл через минуту. Улица в центре, в районе старых купеческих домов. Не спальник, не новостройка, а тихий центр с малоэтажными зданиями.

Антон посмотрел на экран, потом в окно, за которым моросил октябрьский дождь.

— Что же ты прячешь, Олеся? — спросил он у пустой комнаты.

Ответа не было. Но завтра — в восемь вечера — он его получит.