Глава 8

Дежавю

Всё шло хорошо. Лучше, чем Антон мог себе представить.

Они жили фактически вместе — он ночевал у Олеси почти каждый день, его вещи постепенно перекочёвывали из его холостяцкой квартиры в её дом. Не торжественно, не с переездом и коробками — просто однажды он понял, что у него нет чистых носков в машине, потому что все они лежат в ящике комода в спальне Олеси. А его любимая кофеварка заняла почётное место на её кухне рядом с чайником для травяного чая.

Митя привык к нему. Не сразу, не за один день — но привык. Теперь при виде Антона мальчик не прятался за мамину юбку, а тянул руки — «дя! дя!». Антон так и не понял, означает ли это «дядя» или «дай», но каждый раз, когда слышал этот звук, внутри разливалось тепло. Он брал Митю на руки, подбрасывал до потолка, и мальчик визжал от восторга, а Олеся смотрела на них и улыбалась — той самой улыбкой, от которой у Антона замирало сердце.

Он любил её. Он понял это окончательно и бесповоротно где-то в середине ноября, когда они втроём ходили в парк кормить уток, и Митя впервые сказал «дя» именно ему, а не просто в пространство. Антон тогда поймал себя на мысли, что не представляет своей жизни без этого мальчика с вечно перепачканной кашей физиономией и без этой женщины, которая пьёт травяной чай и называет его «скучным аналитиком».

Идея пришла неожиданно. Он сидел на работе, закрывал очередной отчёт, и вдруг — посреди цифр и графиков — понял, что хочет, чтобы Олеся стала его женой. Не «пожить вместе», не «посмотрим, как пойдёт». А по-настоящему. С кольцом, с ЗАГСом, с общей фамилией. Чтобы Митя — этот светловолосый мальчик с серо-зелёными глазами — стал его сыном. Не официально, не по бумажке, а по жизни. Но и по бумажке тоже.

Он не сказал ей сразу. Решил, что такой шаг требует подготовки. Не в смысле «накопить на кольцо» — деньги у него были. В смысле — выбрать правильный момент, правильные слова, чтобы не спугнуть, не сделать больно, не наломать дров. Он знал, что Олеся боится. Боится, что он уйдёт. Боится, что он передумает. Боится, что она — обуза. И если он сделает предложение слишком рано, она может подумать, что он делает это из жалости. Или из чувства долга. Или потому что «так надо».

«Нет, — решил он. — Я сделаю это, когда она будет готова. Когда сама перестанет бояться».

Он присматривал кольцо. Заходил в ювелирные магазины, смотрел, примерял в уме — не на свою руку, конечно, а на её тонкие пальцы с короткими ногтями и старым шрамом на большом пальце. Он знал, что она не любит вычурное. Не любит бриллианты — «это пыль, которой придали форму». Не любит жёлтое золото — «слишком кричаще». Он выбрал платину. Простое, тонкое кольцо с маленьким, почти незаметным камнем — голубым топазом, цветом её глаз. Спрятал коробочку в карман куртки и ждал подходящего момента.

А потом всё пошло не так.

Первое предупреждение случилось во вторник.

Они договорились, что Антон заберёт Олесю из мастерской в семь, они заедут в супермаркет и проведут вечер дома. Митя должен был спать у бабушки — Олесина мама взяла внука на ночь, чтобы они могли побыть вдвоём.

Антон приехал в семь. Магазин был закрыт. На дверях висела табличка «Закрыто по техническим причинам». Он позвонил Олесе — гудки. Написал — прочитала, не ответила. Просидел в машине двадцать минут, потом поехал к ней домой. Окна были тёмными. Он позвонил в дверь — никто не открыл. Позвонил её маме — та ответила сонным голосом:

— Олеси нет. Она сказала, что у неё встреча с клиентом. Заберёт Митю завтра утром.

Антон поблагодарил, повесил трубку. Стоял у подъезда, сжимая в кармане коробочку с кольцом, и чувствовал, как внутри поднимается знакомая, давно забытая тревога.

Олеся перезвонила в одиннадцать вечера. Голос был усталый, чужой.

— Прости, — сказала она. — Клиентка была сложная. Свадебный букет переделывали три раза. Я вырубила телефон, чтобы не отвлекаться.

— Ты могла написать, — сказал Антон. — Хотя бы «я занята».

— Не могла. Извини.

Он хотел спросить: «Какая клиентка в семь вечера во вторник?» — но не спросил. Решил, что это правда. Почему бы нет? У свадеб бывают разные графики.

Но заноза внутри зашевелилась.

Через три дня — снова.

Они планировали съездить за город, в загородный клуб, где Антон хотел сделать ей сюрприз. Он забронировал столик у камина, предупредил, чтобы приготовили её любимое вино (она всё-таки пила вино, хоть и не пила кофе). За два часа до выезда пришло сообщение:

«Антон, прости, я не могу. Срочные дела. Давай в субботу?»

Он перечитал несколько раз. Что-то в этом сообщении было неправильным. Слишком короткое. Слишком сухое. Олеся обычно писала иначе — со смайликами, с шутками, с «целую». А здесь — голый текст.

Он позвонил. Она не взяла трубку. Написал: «Что случилось?» — ответа не было. Позвонил через час — сбросила. Через два — уже не гудки, а «абонент недоступен».

Он не поехал за город. Просидел дома, в своей — нет, уже не своей, а их общей — квартире, смотрел в стену и чувствовал, как внутри разгорается глухое, тяжёлое беспокойство.

Олеся объявилась только на следующее утро. Пришла сама, с красными глазами, с дрожащими губами. Обняла его, уткнулась в плечо.

— Прости, — сказала она. — Прости меня, дуру. Я не хотела тебя пугать.

— Что случилось? — спросил Антон, обнимая её в ответ. — Ты плакала?

— Да так, — она отстранилась, вытерла глаза. — Клиентка. Нервная. Истерика у неё случилась. Я до двух ночи сидела, успокаивала. Телефон сел, а зарядить забыла.

— Какая клиентка? — спросил он. — Та же, что во вторник?

Она отвела глаза.

— Нет, другая. Свадебный сезон, сама знаешь.

Антон не знал. Он ничего не знал о свадебном сезоне. Но он знал, что она врёт. Не потому, что уловил какие-то детали — просто он чувствовал. Чувствовал кожей, что-то было не так.

Он не стал давить. Обнял её крепче, поцеловал в макушку.

— Ладно, — сказал он. — Бывает.

Но внутри всё кипело.

Следующие две недели были похожи на дежавю. Страшное, липкое дежавю, которое напоминало ему первые месяцы их отношений, когда она пропадала, отменяла встречи, не брала трубку.

Она могла быть ласковой, нежной, проводить с ним целые вечера — и он почти забывал о тревоге. А потом — бац. Сообщение: «Сегодня не получится». Или звонок: «Антон, прости, я перезвоню» — и тишина на несколько часов.

Он замечал, что она стала чаще смотреть на телефон. Не открывать — просто смотреть. Как будто ждала звонка. Как будто боялась его пропустить. Иногда, когда он заходил на кухню, она резко убирала телефон в карман — словно прятала что-то, чего он не должен был видеть.

Однажды вечером, когда Митя уже спал, а они сидели на диване, Антон взял её за руку.

— Олесь, — сказал он. — Что происходит?

— В смысле? — она моргнула, делая вид, что не понимает.

— Ты пропадаешь. Ты отменяешь встречи. Ты смотришь на телефон так, будто ждёшь плохих новостей. Что-то случилось?

Она покачала головой, улыбнулась — но улыбка вышла натянутой, почти болезненной.

— Всё хорошо, Антон. Правда. Просто… заказов много. Устаю. Иногда хочется побыть одной.

— Ты была одна три года, — сказал он. — Зачем тебе одной сейчас?

Она не ответила. Просто поцеловала его — быстро, почти отстранённо, — и ушла в ванную.

Антон остался сидеть на диване. В голове крутились мысли, одна тревожнее другой.

«Может быть, она встретила кого-то? — подумал он. — Нет, бред. Она не такая».

«Может быть, она больна? — но она здорова, полна сил».

«Может быть, проблемы с мастерской? — она не говорила».

Он отогнал эти мысли. Слишком рано. Слишком мало информации.

Но ночью, когда она спала рядом, а он смотрел в потолок, он понял одну вещь, от которой стало холодно.

Она снова от него что-то скрывала.

Кульминация случилась в пятницу.

Они договорились, что он заберёт Митю от бабушки (Олеся должна была задержаться в мастерской), а потом они втроём поедут в парк — погода выдалась удивительно тёплой для ноября, солнце, почти никакого ветра. Антон с нетерпением ждал этого дня. Он хотел сделать ей предложение в парке, на том самом месте, где Митя сказал «ещё». Это было бы символично. Красиво. Правильно.

Он приехал к Олесиной маме в три часа дня. Забрал Митю — мальчик обрадовался, загукал, потянул руки. Антон посадил его в коляску, покатил к выходу.

— Олеся сказала, что подъедет к четырём, — сказала мама. — У неё клиент.

— Хорошо, — кивнул Антон.

В четыре её не было. В четыре тридцать он написал: «Мы в парке, ждём». Прочитано, ответа нет. В пять позвонил — гудки. В шесть — «абонент недоступен».

Митя начал капризничать. Замёрз, проголодался, хотел к маме. Антон катал его по аллеям, показывал уток, пытался отвлечь. Но сам с каждой минутой становился всё мрачнее.

В семь он сдался. Отвёз Митю обратно к бабушке. Та удивилась, но ничего не спросила — только взяла внука на руки и сказала:

— Ты держись. Она у меня такая. Всё на себе тащит, никого не подпускает.

— Я знаю, — ответил Антон.

Он поехал к ней домой. Ждал у подъезда. В девять — никого. В десять — темно в окнах. В одиннадцать он уже начал думать, не заявить ли в полицию.

В двенадцать ночи подъехало такси. Из него вышла Олеся.

Она была бледная. Очень бледная, с красными глазами, с дрожащими губами. Одета не по погоде — в лёгкую куртку, хотя ночью было около нуля. Волосы растрёпаны, как будто она провела несколько часов на ветру.

Антон вышел из машины. Она увидела его — и замерла.

— Ты чего здесь? — спросила она. Голос сел, охрип.

— Я жду тебя с четырёх часов дня, — сказал Антон. — Где ты была, Олеся?

Она отвела глаза.

— Я не могу сейчас…

— Где ты была? — повторил он жёстче.

Она молчала. Стояла, смотрела в асфальт, кусала губы.

— Я не могу тебе сказать, — сказала она наконец.

— Почему?

— Потому что… — она замолчала, сжала кулаки. — Потому что я не готова. Дай мне время.

— Ты просила время два месяца назад, — сказал Антон. — Я дал. Ты просила не давить — я не давил. Ты врала, пропадала, отменяла встречи — я терпел. Потому что я люблю тебя, Олеся. Но я не могу так больше.

Она подняла на него глаза. В них были слёзы.

— Антон…

— Что ты от меня скрываешь? — он шагнул к ней. — Опять? Опять какая-то тайна? Я уже прошёл через это. Я принял твоего сына. Я полюбил его. Я полюбил тебя. Я хочу быть с тобой. Но я не могу быть с человеком, который постоянно что-то прячет.

Она закрыла лицо руками. Плечи её затряслись.

— Ты меня возненавидишь, — прошептала она.

— Олесь, — он взял её за запястья, осторожно убрал руки от лица. — Посмотри на меня. Я не могу тебя возненавидеть. Что бы ты ни сделала. Просто скажи. Пожалуйста.

Она смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом глубоко вздохнула.

— Это не я, — сказала она. — Это не моя тайна. Я не могу её рассказать. Не имею права.

— Чья же?

— Не моя, — повторила она. — Антон, пожалуйста. Дай мне ещё немного времени. Я всё улажу. И тогда я расскажу тебе всё. Всю правду. Честное слово.

Он смотрел на неё. На её бледное лицо, на дрожащие губы, на руки, которые она ломала в отчаянном жесте. И понимал, что не может её заставить. Не может давить. Не может требовать.

Потому что он любил её. И потому что верил — она не врёт. Просто боится. Снова. Как тогда, с Митей.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Сколько тебе нужно времени?

Она посмотрела на него с благодарностью и болью одновременно.

— Неделю, — сказала она. — Дай мне неделю. И я всё расскажу. Всё.

Он кивнул. Обнял её — она прижалась к нему, замерла, как будто боялась, что он исчезнет. Он гладил её по спине, чувствуя, как дрожит её тело, и думал о том, что коробочка с кольцом всё ещё лежит в кармане его куртки.

Неделя, — повторил он про себя. — Я подожду. Я умею ждать.

Но внутри, там, где жил аналитик, зашевелился холодный червь сомнения.

«Что, если эта неделя ничего не изменит? — спрашивал он. — Что, если она снова попросит время? Что, если тайна окажется такой, что ты не сможешь её принять?»

Антон отогнал эти мысли. Он не хотел в них верить. Он хотел верить в неё.

Но вера — это не цифры. И не статистика.

И это пугало его больше всего.