Глава 9

Точка невозврата

Неделя, которую обещала Олеся, превратилась в десять дней молчания, отговорок и нервных срывов.

Антон не давил. Он ждал. Он умел ждать — его работа аналитика приучила его к терпению. Но с каждым днём терпение таяло, как прошлогодний снег. Олеся избегала разговоров. Когда он приезжал к ней, она находила тысячу причин, чтобы не оставаться наедине — то Митя капризничал, то устала, то голова болит. Она целовала его наспех, говорила «я тебя люблю» — но слова звучали механически, как заученная мантра.

Антон видел, что она что-то скрывает. Он чувствовал это кожей. Но он обещал дать ей время. И он давал.

На одиннадцатый день он не выдержал.

Он приехал к ней вечером, когда Митю забрала бабушка. Олеся открыла дверь в старом халате, с растрёпанными волосами, с красными глазами — будто плакала. Увидела Антона и попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой.

— Привет, — сказала она. — Я не ждала тебя сегодня.

— Я заметил, — сказал Антон, проходя в квартиру. Он не разделся, не прошёл на кухню, как делал обычно. Остановился в прихожей, повернулся к ней лицом.

— Нам нужно поговорить, Олеся.

Она побледнела. Прислонилась спиной к стене, сложила руки на груди — защитный жест, который он знал за ней.

— О чём?

— Не делай вид, что не понимаешь, — голос Антона был ровным, но в нём чувствовался металл. — Ты обещала мне неделю. Прошло одиннадцать дней. Ты избегаешь меня, ты врёшь, ты снова пропадаешь, снова смотришь на телефон как на бомбу замедленного действия. Я люблю тебя, Олеся. Но твоё поведение уже становится неприличным по отношению ко мне и больше смахивает на манипуляцию. Любому терпению приходит конец.

Она опустила глаза. Руки её дрожали.

— Антон, я…

— Нет, — перебил он. — Хватит. Я ставлю ультиматум. Или ты сейчас мне всё объясняешь, или я ухожу. Насовсем. Без возврата.

Олеся подняла на него глаза. В них был страх. Настоящий, животный страх, который он видел только однажды — когда она признавалась, что у неё есть сын.

— Ты не можешь так, — прошептала она.

— Могу, — сказал Антон. — И сделаю. Я не железный, Олеся. Я человек. И я имею право знать правду. Говори.

Она долго молчала. Стояла, прислонившись к стене, кусала губы, сжимала и разжимала пальцы. Потом выдохнула — тяжело, с надрывом — и начала говорить.

— Это из-за отца Мити, — сказала она.

Антон замер. Он ожидал чего угодно — проблем с мастерской, долгов, болезни мамы. Но не этого.

— Что — из-за него?

— Он… он разводится, — Олеся говорила быстро, сбивчиво, как будто боялась, что если остановится, то не сможет продолжить. — Он возвращается ко мне. Обещает жениться.

В прихожей повисла тишина. Антон смотрел на неё, не веря своим ушам.

— Как разводится? — переспросил он медленно. — Ты же говорила, у него больная жена. Что он не может её бросить.

Олеся отвела глаза.

— Ну… да. Он соврал.

— Соврал? — голос Антона стал тихим, но в этой тишине чувствовалась опасность.

— На самом деле они с женой чайлдфри, — перебила Олеся, не глядя на него. — Они договорились, что не хотят детей. Когда я сказала о беременности, он испугался сначала. Очень испугался. Сказал, что это не от него, что я специально, что он не будет иметь с этим ничего общего.

Она замолчала, сглотнула.

— Но потом он увидел меня на прогулке. С коляской. Я не знала, что он смотрит. А он… он сказал, что у него проснулся отцовский инстинкт. Что он на четвёртом десятке вдруг осознал, что хочет быть отцом. Что хочет сам растить своего сына. Что у него есть что оставить наследнику.

— И ты ему поверила? — спросил Антон.

Олеся подняла на него глаза. В них были слёзы, но в этих слезах не было облегчения. Был стыд.

— Я не знаю, — сказала она. — Я запуталась.

Антон смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается холод. Не злость — нет. Злость была бы горячей, он мог бы с ней справиться. Это было другое. Ледяное, тягучее чувство, от которого немели пальцы.

— Ты его любишь? — спросил он прямо.

Олеся молчала. Долго. Опустила голову, уставилась в пол.

— Он отец моего ребёнка, — сказала она наконец.

— Ты не ответила, — сказал Антон. — Ты любишь его или собираешься жить с ним из-за ребёнка?

Олеся подняла голову. В её глазах было что-то, что он не мог прочитать. Растерянность? Боль? Страх?

— Ты считаешь, это не важно? — спросила она.

—А для него было это важно три года назад? Он бросил тебя беременную. Бросил. Сказал, что ребёнок не от него. Оставил одну, без поддержки, без денег, без надежды. А теперь, когда ему на четвертом десятке вдруг захотелось поиграть в папочку, он возвращается. Ты не понимаешь, что он просто ищет, где выгоднее, где удобнее? Он не к вам с ребёнком вдруг решил вернуться, Олеся. Ему просто дали пинка. Жена, видимо, устала от его похождений. Или он сам понял, что на старости лет останется один. Он не тебя полюбил. Он испугался одиночества.

Она молчала. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их.

— А меня ты любишь? — спросил Антон.

Олеся подняла на него глаза. Взгляд у неё был такой, что у него сжалось сердце. Взгляд побитой собаки — виноватый, затравленный, умоляющий о пощаде.

— Ну что же ты молчишь? — тихо сказал он. — Или тебе тоже было так просто удобнее? На время? Пока он не объявился?

Она вздрогнула, как от пощёчины.

— Не говори так, — прошептала она. — Мне было хорошо с тобой…

— Хорошо?! — перебил он. — Хорошо и люблю — это очень разные понятия, Олеся. Удобство и любовь — не одно и то же.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не сказала. Закрыла. Сжала губы.

— Ты меня никогда не любила, — сказал Антон. Не спросил — утвердил. — Просто искала, как удобнее, чтоб жилось легче. Сначала я был запасным аэродромом, пока твой бывший не определится. А теперь, когда он решил вернуться, ты не знаешь, что делать. Потому что я — надёжный, спокойный, предсказуемый, но не богатый. А он — яркий, богатый, с положением. И ты мечешься, потому что хочешь и то, и это.

— Неправда, — сказала Олеся, но голос её дрожал.

— Правда, — отрезал Антон. — И знаешь что? Значит, вы со своим бывшим стоите друг друга. Одного поля ягоды. Оба ищете выгоду, оба не знаете, чего хотите на самом деле.

Она всхлипнула, закрыла лицо руками.

— Я рад, что всё открылось сейчас, — продолжил Антон, и голос его стал твёрдым, как сталь. — Не дай бог жить с человеком без любви. Удобства и выгода когда-нибудь могут закончиться. Только любовь бесконечна.

Он повернулся к двери.

— Антон, подожди… — она шагнула к нему, протянула руку.

Он остановился. Обернулся. Посмотрел на неё — на её заплаканное лицо, на дрожащие губы, на руки, которые тянулись к нему. И понял, что больше ничего не чувствует. Только пустоту. Только холод.

— Прощай, Олеся, — сказал он.

И вышел.

Дверь за ним хлопнула так, что задребезжали стёкла в старых деревянных рамах.

Антон спустился по лестнице, вышел на улицу. Осенний ветер ударил в лицо, холодный, колючий. Он пошёл к машине, сел за руль, завёл двигатель. Руки дрожали — не от холода. Он сжал руль так, что побелели костяшки.

В голове было пусто. Обычно в таких ситуациях он начинал анализировать — раскладывать по полочкам, искать причины и следствия. Сейчас — ничего. Только глухая, давящая тишина.

Он выехал со двора, поехал по ночным улицам. Город спал, фонари размазывали жёлтый свет по мокрому асфальту. Антон не знал, куда едет. Не к себе — там было пусто. Не к друзьям — сейчас он не хотел никого видеть. Он просто ехал, сжимая руль, и думал об одном:

«Почему я не удивлён?»

Потому что, наверное, подсознательно он знал. Знал с самого начала, когда она пропадала, отменяла встречи, не приглашала к себе. Знал, когда она призналась про Митю, но всё равно что-то не договаривала. Знал, когда в последние две недели она снова стала странной, отстранённой, чужой.

Он просто не хотел себе в этом признаваться. Потому что любил. Потому что думал, что его любовь победит. Потому что верил, что если быть честным, открытым, надёжным — это оценят.

Не оценили.

Он остановил машину на набережной. Вышел, опёрся о капот, смотрел на тёмную воду. Ветер трепал волосы, бросал в лицо колючие брызги. Где-то за рекой горели окна многоэтажек — сотни жизней, сотни историй. И ни одной похожей на его.

Он достал из кармана коробочку с кольцом. Открыл. Голубой топаз блеснул в свете уличного фонаря — холодный, красивый, никому не нужный.

Антон сжал коробочку в кулаке. Потом убрал обратно в карман.

– Не в этот раз, — сказал он себе.

Он не знал, что будет делать с кольцом. Не знал, что будет делать с жизнью, в которой вдруг снова образовалась пустота. Знал только одно: он сделал всё, что мог. Он был честен. Он был открыт. Он любил.

И этого оказалось мало.

Он сел в машину, завёл двигатель и поехал домой. В свою пустую, стерильную квартиру, где пахло только пылью и одиночеством. Где не было игрушек на полу, не было травяного чая на кухне, не было детского смеха из соседней комнаты.

Он вернулся туда, откуда начал. В точку на графике.

Но график больше не имел значения. Потому что любовь — это не цифры. И не статистика.

И, наверное, он никогда не научится это просчитывать.