Глава 10

Восстановление

Первые три дня после разрыва Антон почти не выходил из дома.

Он отпросился с работы под видом срочных личных дел — начальник, который ценил его за надёжность, не стал задавать лишних вопросов. Антон сидел в своей стерильно чистой квартире, смотрел в стену и пытался понять, что он чувствует.

Злость? Да. На Олесю — за то, что врала. На себя — за то, что поверил. На того мужика — за то, что существует.

Обиду? Тоже. На неё — за то, что выбрала не его. На судьбу — за то, что подкинула такую любовь, а потом отобрала.

Боль? Больше всего. Глухую, ноющую боль, которая сидела где-то в груди и не проходила даже ночью. Он просыпался в три утра, смотрел в тёмный потолок и чувствовал, как сердце сжимается от воспоминаний. Её смех на кухне. То, как она морщила нос, когда пила чай. Митя, тянущий ручонки и говорящий «дя». Всё это теперь осталось в прошлом.

Он не звонил ей. Она не звонила ему. Тишина была полной, как в могиле.

На четвёртый день позвонил Вован — его лучший друг ещё с университета. Они дружили больше пятнадцати лет, прошли вместе через защиты дипломов, первые работы, разводы и смерти родителей. Вова был тем человеком, который мог сказать правду в лицо и при этом не боялся испортить отношения.

— Ты жив? — спросил Володя без приветствия.

— Почти, — ответил Антон.

— Голос как у покойника. Случилось что?

— Случилось, — Антон помолчал. — Мы расстались.

— С Олесей? — Вова знал о ней, хотя они не были знакомы лично. Антон рассказывал про неё друзьям — рассказывал много, взахлёб, как мальчишка. Володя тогда усмехнулся: «Попал, брат». И был прав.

— Да.

— Приезжай сегодня. В семь, в «Старом баре». Я скажу Паше и Серёге. Посидим, поговоришь, если хочешь. Или помолчишь. Но один не сиди.

Антон хотел отказаться. Хотел сказать: «Не хочу никого видеть». Но потом подумал: «А что я теряю? Сидеть одному и гнить в четырёх стенах — это не выход». Он согласился.

В «Старый бар» они ходили ещё с института. Заведение пережило два кризиса, смену собственника и ремонт, но сохранило главное — уютную полутьму, деревянные столы и хорошее разливное пиво. Когда Антон вошёл, Вован уже сидел за угловым столиком. Паша и Серёга — ещё два их друга по универу, такие же тридцатипятилетние мужики с семьями, работами и ипотеками — тоже были на месте.

— О, живой, — сказал Паша, поднимая кружку. — А мы уж думали, ты слёг.

— Почти, — повторил Антон, садясь.

Ему налили пива. Он сделал глоток — горьковатое, холодное, живое. Впервые за четыре дня он почувствовал что-то, кроме пустоты.

— Рассказывай, — сказал Вова. — Что стряслось?

Антон помолчал, собираясь с мыслями. Потом начал говорить. Не с самого начала — с конца. Как она пропадала, как он устроил сцену ревности, как она призналась про Митю. Как он принял ребёнка. Как они жили вместе, и ему казалось — всё хорошо. И как она снова начала пропадать, а потом оказалось, что бывший, отец её сына, решил вернуться.

— И она выбрала его? — спросил Серёга, хмурясь.

— Не знаю, выбрала ли, — сказал Антон. — Но она не выбрала меня. Она не сказала: «Антон, я с тобой, пошёл он». Она сказала: «Дай мне время». И плакала. И молчала, когда я спросил, любит ли она меня.

— Забудь, — сказал Паша. — Такие бабы — они как качели. Сегодня ты, завтра он. Чем меньше ты с ней связан, тем быстрее вылезешь.

Антон усмехнулся горько.

— Легко сказать «забудь». Я его полюбил, Паш. Митю. Мальчика. Я с ним кашу ел, на качелях качал, уток кормил. Он мне «дя» сказал. Это не забывается.

Друзья переглянулись. Вова поставил кружку на стол, посмотрел на Антона внимательно.

— Слушай, — сказал он. — Я тебе сейчас одну вещь скажу, и ты не обижайся. Если от тебя ушла жена к другому — ещё неизвестно, кому повезло больше.

Антон поднял глаза.

— Она мне не жена.

— Тем более, — Вова развёл руками. — Ты не потерял жену. Ты потерял женщину, которая тебя не любила. Которая сомневалась. Которая выбирала между тобой и мужиком, который бросил её беременную. Какой выбор? Ты серьёзно? Ты достоин большего, чем быть вторым номером в очереди.

Паша поднял кружку.

— За это и выпьем. За то, что ты, Антон, — мужик с яйцами. За то, что не стал терпеть. За то, что поставил ультиматум и не сломался. Многие на твоём месте ныли бы и уговаривали: «Останься, я всё прощу». А ты сказал: «Или он, или я». И ушёл. Это дорогого стоит.

— Не чувствую я себя победителем, — тихо сказал Антон.

— А ты и не победитель, — сказал Вова. — Ты свободный человек. Это другое. Это сильнее, чем победа.

Они выпили. Потом ещё. Потом заказали ещё и закуску. Разговор пошёл легче. Паша начал травить анекдоты — сначала про работу, потом про жизнь, потом про неверных жён.

Антон смеялся. Не над анекдотами — над ситуацией. Над тем, как глупо и пошло всё получилось. Как он, взрослый мужик, аналитик, который просчитывает риски на работе, позволил себе вляпаться в такую историю. И ведь предупреждения были. И странности, и исчезновения, и эта её вечная загадочность. Он видел всё, но не хотел замечать.

«Любовь слепа, — подумал он. — И глупа. И прекрасна. И больна».

— Брат, — сказал Вова, положив руку ему на плечо. — Ты молодец. Ты вышел из этой истории с поднятой головой. Ты не унижался, не уговаривал, не клянчил. Ты сказал, что думаешь, и ушёл. Это правильно.

— Легче не становится, — признался Антон.

— Станет, — сказал Серёга. — Не сразу, но станет. Проверено.

Они сидели до полуночи. Пили пиво, травили анекдоты, вспоминали институтскую молодость. Антон в какой-то момент поймал себя на мысли, что ему легче. Не намного — но легче. Как будто друзья взяли часть его боли и разобрали по кусочкам, растащили, сделали её менее острой.

— Спасибо, — сказал он, когда они выходили из бара. — Вы настоящие.

— А то, — усмехнулся Паша. — Друзья для того и нужны, чтобы в трудную минуту напомнить, что ты не один.

Они разъехались по домам. В голове было странное чувство — не пустота, как раньше, а скорее тишина. Без звона и шума. Он посмотрел на тёмное небо, на редкие звёзды, пробивающиеся сквозь облака.

«Жить дальше, — сказал он себе. — Жить дальше».

На следующее утро он проснулся с мыслью, которая пришла откуда-то из глубины. Простая, ясная, как утренний свет за окном.

«Я хочу к маме».

Он не был маменькиным сынком. В свои тридцать пять он давно жил отдельно, решал свои проблемы сам, не звонил матери по каждому пустяку. Но сейчас — именно сейчас — ему нужна была та женщина, которая любит искренне и безусловно. Которая не задаёт вопросов, не оценивает, не выбирает между ним и кем-то другим. Которая просто есть. Которая всегда будет на его стороне, даже если он неправ.

Он позвонил в девять утра.

— Мам, привет, — сказал он, услышав родной голос.

— Антоша! — мама обрадовалась. Она всегда радовалась его звонкам — даже если он звонил просто «проверить, как дела». — Ты чего так рано?

— Мам, можно я приеду? На пару дней.

Пауза. Она была женщиной умной — почувствовала, что что-то не так.

— Конечно, приезжай, — сказала она спокойно, без лишних вопросов. — Я пельменей налеплю. Как ты любишь. Домашних.

— Люблю, — ответил Антон, и голос его дрогнул. «Домашних» – какое тёплое слово — Мам, я люблю тебя.

Она помолчала секунду.

— И я тебя люблю, сынок. Приезжай. Я всегда тебя жду.

Он положил трубку и почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Взрослый мужик, тридцать пять лет, аналитик, который на совещаниях с заместителями министра не теряет самообладания, — и плачет, как ребёнок, от простых маминых слов.

Он собрал вещи — немного, на пару дней. Сел в машину и поехал. Дорога занимала около четырёх часов — мама жила в соседнем областном центре, в небольшой квартире, где прошло его детство. Он не был у неё почти полгода — работа, отношения, дела. Всё как всегда.

За окном тянулись осенние поля, перелески, деревни. Антон ехал и думал о том, как странно устроена жизнь. Ты ищешь любовь, находишь, веришь, что это навсегда. А потом оказывается, что это был не тот человек. И ты возвращаешься к истокам. К маме. К дому, где тебя ждут. Где тебя не предадут.