Глава 39

Хейвальд

Мальчишка бежал по тропинке, быстро перепрыгивая корни, не оглядываясь. Глупый, рыжий, конопатый мальчишка — из тех, кого посылают, потому что не жалко. Ноги мелькали, как у зайца, паренёк так торопился убраться подальше от вёльвиной норы, что не смотрел перед собой, только под ноги, чтобы не упасть.

Он не увидел меня, когда я вышел из тени, налетел грудь в грудь. Я даже не покачнулся. Стоял, как стою всегда, когда жду. Твёрдо, ровно, терпеливо. Так умею только я, да, пожалуй, волк на звериной тропе. Волк не бегает за добычей. Волк знает, где тропа. Волк ждёт. И добыча приходит сама.

Мальчишка отскочил, вскинул голову и побелел. Приятно. Маленькая, ничтожная радость, но я давно научился ценить маленькие радости. Большие в моей жизни случались редко. Большие всегда доставались Бьорну.

— Куда несёшься, щенок? — процедил лениво.

Леность — просто маска. Одна из многих. У меня их целый сундук на все случаи. Лень, добродушие, братская забота, весёлое безразличие. Я меняю их так же легко, как Бьорн меняет рубахи. Разница в том, что Бьорн не знает про эти маски. Брат думает, что видит меня насквозь — своего младшего родственника, свою тень, свою кровь. Бедный, наивный, благородный Бьорн. Он видит ровно столько, сколько я ему показываю. Ни на волос больше.

— Нашёл брата? — добавил я, отмерив ровно ту дозу угрозы, которая нужна для мальчишки. Не слишком много — испугается, замкнётся. Не слишком мало — расслабится, начнёт врать. Ровно столько, чтобы захотел выложить всё и убежать.

— Нашёл, господин Хейдвальд! — мальчишка задыхался. Рожа красная, веснушки пляшут, глаза — как у телёнка, которого ведут на убой. — Конунг у вёльвы. Госпожа говорит: обряд там проводит… На удачу… для всех… сказала, до вечера не беспокоить, а то проклятие…

Обряд.

Я медленно перевёл взгляд на тропу за спиной мальчишки. Тропу, ведущую к землянке старой ведьмы. Узкую, петляющую между соснами, но хорошо утоптанную, как я заметил ещё три дня назад. Слишком странная для тропинки, по которой ходит только старая ведьма. Карга не прячется по лесу, ходит прямо, никого не боится, будто всё здесь принадлежит ей.

На моих губах сама собой родилась улыбка. Тонкая, лёгкая, едва заметная. Та самая, от которой люди почему-то отводят глаза, хотя в ней нет ничего страшного. Совсем ничего.

— Обряд, значит? — усмехнулся я, потирая подбородок ладонью. — Удача, говоришь… — хмыкнул, сверля взглядом лесок, за котором скрывался дом старухи.

Удача. О, как я люблю это слово. Удача — единственный бог, в которого верили все. Не Один, не Тор, не Фрейя — удача. Без неё конунг не конунг, воин не воин, корабль не корабль. Удача — это всё. И моему дорогому брату она, похоже, понадобилась так срочно, что он забыл про хирд, про совет, про ярлов, которые ждут его с раннего утра.

Забыл.

Или ему стало всё равно?

Я задумчиво посмотрел на мальчишку. Рыжий переминался с ноги на ногу, как щенок, которому не терпится сбежать, но большой, сильный пёс придавил властью к земле и не отпускает. Глупый. Честный. Полезный. Такие — самые нужные. Они не умеют врать и не умеют молчать, если знать, как управлять. Идеальный слуга, идеальное оружие. Знай, только, направляй.

— Что ж, беги, малый, — улыбнулся я. Моя рука легла на хрупкое плечо мягко, по-отечески, как я умею. — Всем расскажи, как наш конунг печётся о нашей удаче.

Всем расскажи. Два слова. Лёгких, небрежных, брошенных мимоходом. Мальчишка даже не заметил крючка. Он кивнул, благодарно и робко улыбнулся в ответ, и побежал прочь, в деревню, к большому дому, к подданным брата. К тем самым людям, которым сейчас расскажет, захлёбываясь от восторга, привирая, размахивая руками, что конунг у вёльвы. Что обряд. Что удача. Что до вечера не ждать.

И каждый услышит. И каждый запомнит. И каждый подумает своё. Люди склонны придумывать то, чего нет, подгонят слухи под то, во что верят.

Мальчишка исчез за деревьями. Затих топот ног. Успокоились птицы. Тишина. Только ветер в соснах — тихий, ровный, безразличный.

Я стоял на тропе. Один. И позволил себе то, чего никогда не позволял при людях. Улыбка стекла с моего лица, вместе с мягкостью, добродушием, братской теплотой. Маска таяла, как снег под лучами солнца, уходила как вода в землю, обнажая то, что скрывалось под ней, оставляя меня настоящего.

Того, кто двадцать восемь зим жил в тени старшего брата.

Я родился вторым. И остался вторым, как ни старался стать первым.

Молочным братом конунга. Вторым мечом. Тенью. Тем, кого зовут «правой рукой конунга». Но теперь всё изменилось. В мою жизнь вошла она.

Чужачка.

Пепельнокудрая девка с глазами цвета ядовитого мха. В тот день, когда вёльва забрала пленницу и увела в свою нору, я почувствовал, как внутри меня что-то оборвалось. Княжна должна была быть моей. Я нашёл её — там, в лесу. Первый увидел эту диковинную птицу. Первым отметил принадлежность мне.

Но Бьорн… мой «благородный» брат и здесь всё переиграл по-своему. Заставил отдать, чтобы потом воспользоваться самому. От злости скрипнул зубами, сжал кулаки.

Воля богов, проклятье на людей Хёрга. Как б не так! Все — ложь. Ему можно взять себе эту рабыню, а мне нельзя. Потому что я никто. Всего лишь младший, второй…

Я прикрыл глаза, прислонился к дереву, но злость не ушла. К тому же перед глазами возникло лицо княжны. С того дня, как рабыню отобрали у меня, прикрывшись волей богов, я вижу её везде.

ВИжу алебастровую кожу — чистую, как снег, который ещё не коснулся земли.

Чувствую её запах — не каши и костра, как пахнут все девки в деревне, не пота страха, как воняют рабыни. Княжна пахнет солнцем, мёдом, весенней свежестью и разнотравьем. А ещё чем-то терпким, далёким, чужим.

Она — моя. Мой приз. Возможность.

Единственное, что я хочу забрать у Бьорна больше, чем его трон.

Видеть, как старший сын Рагнара сходит с ума по княжне — высшее наслаждение. Мой могучий брат, каменный конунг теряет рассудок, страх сжирает его изнутри постепенно. Правитель, одурманенный чувствами, похож на корабль, потерявший курс.

Я усмехнулся. Корабль без курса легко садится на мель и разбивается о камни.

Жгучая ненависть обожгла глаза.

Я видел, как он смотрит. В его глазах было то, чего я не наблюдал никогда: уязвимость, страх потерять.

Влюблён как мальчишка. И это его погубит.

Я скривился, сплюнул под ноги ядовитую слюну. Пусть смотрит, пусть страдает. Мне на руку.

Гранитный валун, неуязвимый конунг Бьорн Кровавая Секира, несокрушимый до неё, дал слабину. Она, чужачка, стала той травинкой, что переломит хребет могучего воина. Старший брат раскрылся, показал свою уязвимость. И я нанесу удар. Не мечом. О нет, мечом Бьорна не свалить.

Я ударю по нему его же слабостью. Он потеряет ту, без которой нынче не мыслит жизни.

Конунг, который забывает хирд ради чужеземной девки.

Конунг, который не спит семь ночей, потому что держит за руку рабыню — ничью, бездомную, подозрительную рабыню.

Что скажут хирдманны? Скажут — ослаб. Скажут — околдован ведьмой. Скажут — не годен. Я постараюсь, чтобы они пришли к такому выводу.

Я медленно растянул губы в улыбке, разжал кулак, выпуска из захвата горячую рукоять ножа на поясе, глубоко вздохнул, не чувствую привычного аромата леса.

Пусть брат спит в вёльвиной норе. Пусть тратит последние силы, охраняя сон чужой девки. Чем слабее станет конунг, тем легче мне будет забрать её. И власть.

Я не просто хочу сесть на его место. Я хочу видеть лицо Бьорна, когда он поймёт, что потерял и власть, и свою зеленоглазую мечту. Я хочу, чтобы княжна смотрела на меня так же, как сейчас смотрит на него — с надеждой, с благодарностью. В моих руках непокорная дева, посмевшая отвергнуть меня, узнает, что такое сильный мужчина. Склонится передо мной, покорно примет мою власть над ней.

Я ждал двадцать восемь зим, подожду ещё немного. Каждая минута Бьорна у постели рабыни — мой шаг к цели. Каждое слово конунга, сказанное ей в доме старо корги — гвоздь в его гроб.

Мальчишка уже в деревне, треплет языком. Скоро яд слухов начнёт действовать. Люди не любят ждать. Люди не любят конунгов, которые прячутся по норам, когда их ждёт дело. А я буду рядом. Я буду самым верным братом. Я буду качать головой, сочувственно улыбаться и говорить: «Ах, как жаль, мой брат совсем потерял голову от этой ведьмы… она его околдовала… так не должно быть».

И ждать, когда глупые бараны сделают все за меня.

Тогда придёт моё время. Я вырву зеленоглазую колдунью из рук старой вёльвы. Вырежу из сердца Бьорна. Майя станет моей.

Моей рабыней.

Я улыбнулся, отлип от дерева, развернулся и пошёл в деревню. Неторопливо, размеренно, насвистывая сквозь зубы мотив, который мать пела нам в детстве. Она смотрела на него, когда пела.

Она всегда смотрела только на него.

Ничего, мама. Скоро все будут смотреть только на меня. И ОНА в первую очередь.

Я шёл среди сосен. Собственная тень казалась мне сейчас огромной, способной накрыть всё это королевство. Вместе с той, что спала сейчас за моей спиной, держа за руку моего старшего брата.