Глава 38

Майя

Я тщетно пыталась открыть глаза и не могла. Веки налились свинцом, словно кто-то положил на них екатерининские пятаки. Мысли плыли лениво, вяло, загорали и тут же гасли, не успевая зацепиться за реальность. Я пробовала снова и снова. Наконец, один глаз подчинился моим приказам и приоткрылся. Сквозь слипшиеся ресницы просочился тусклый, серо-розовый свет. Рассвет. Совсем ранний, ещё не набравший силы.

Захотелось улыбнуться, радуясь тому, что снова увижу солнышко, но не сумела. Меня как будто засунули в чужое тело. И это тушка лежала на знакомых шкурах, пахнувших летними травами и почему-то яблоками.

Я лежала на меховых покрывалах неподъёмным бревном. Руки, ноги — всё существовало отдельно от меня, как предметы в комнате, до которых не дотянуться. Я чувствовала каждую мышцу, каждую косточку, только вот ни одна из них мне не подчинялась.

Лихорадка ушла. Ощущала это так же верно, как слышала собственное чуть сиплое дыхание. Жар отступил, оставив после себя выжженную пустыню. Ни сил, ни воли, ни мыслей. Только эта звенящая, прозрачная пустота.

Я попыталась повернуть голову и не смогла. Попробовала пошевелить пальцами. Правая рука откликнулась чуть-чуть, самую малость. И тогда я почувствовала странное тепло. Не от огня, не от шкуры. Что-то другое. Тёплое. Живое.

Кто-то держал мою руку.

Чья-то большая горячая ладонь, чуть шершавая, сухая, накрывала мои пальцы. Держала так бережно, словно моя рука — это нечто хрупкое, драгоценное, родное настолько, что страшно потерять.

Я заставила второй глаз открыться. Мир расплывался, двоился, не желал собираться в чёткую картинку. Попробовала моргнуть раз, другой, третий.

— Бьорн… — голос показался мне шорохом сухой листвы, такой же хрусткий, шелестящий…

Конунг вздрогнул, медленно поднял голову, посмотрел на меня. Я невольно отвела глаза, на секундочку стало неуютно, внутри что-то оборвалось.

Бьорн выглядел ужасно. Не в том смысле, в каком бывает страшен воинв бою. Правитель выглядел больным. Глубокие, почти чёрные круги залегли под глазами, превратив их в два тёмных колодца. Скулы заострились, кожа приобрела землистый, нездоровый оттенок. Короткая бородка, обычно округлая, аккуратная стала походить мятую солому. Морщины, которых я раньше не замечала, глубоко прорезали лоб и уголки рта, словно кто-то провёл по мужскому лицу грубым резцом. Сухие, потрескавшиеся губы, покрасневшие глаза, воспалённые, с лопнувшими сосудами.

Я видела такие лица. В ординатуре, на ночных дежурствах, когда родственники по трое суток не отходили от реанимации. Но там трое суток. А здесь…

— Очнулась, — выдохнул Бьорн надтреснутым, хриплым голосом.

— Который час? — я попыталась облизнуть пересохшие губы.

— Рассвет, — произнёс мужчина, не отпуская мою руку, и улыбнулся. — Седьмой рассвет, Майя…

Я замерла, пытаясь осознать услышанное. Седьмой? Неделя выпала из моей жизни, превратилась в месиво из жара, полынного чая и горячечного бреда.

— Ты… ты всё это время был здесь? — я вглядывалась в мужское лицо. — Ты спал вообще?

Бьорн попытался усмехнуться, но вышла лишь болезненная гримаса.

— Вёльва говорит: сон для тех, кому нечего охранять.

Я смотрела на него не как женщина, потрясённая преданностью, а как врач. И то, что я видела, мне совсем не нравилось. Семь суток без сна. Это стадия, когда сознание начинает расщепляться. Галлюцинации, микросон наяву, критическое падение когнитивных функций, колоссальная нагрузка на сердце. Надпочечники Бьорна уже давно работают на износ, выкачивая последние капли кортизола. Хальвдан сейчас на грани психоза или коллапса.

— Бьорн, послушай меня, — я с трудом выдавила слова, борясь со слабостью. — Семь дней — это предел. Твой мозг… он начинает умирать по частям. Ты не сможешь защитить ни себя, ни меня, если сейчас же не уснёшь. Это не просьба. Это диагноз.

Конунг скривил губы в улыбке, покачал головой, собираясь что-то возразить, но его веко дёрнулось в нервном тике.

— Ложись рядом, — я чуть сдвинулась, насколько позволила немощь, освобождая место на широком топчане. — Прямо здесь. Пожалуйста.

Бьорн посмотрел на меня с каким-то детским замешательством. Могучий конунг, гроза северных морей, сейчас выглядел как человек, который забыл, как дышать. Но мой взгляд, видимо, оказался достаточно красноречивым и решительным даже в этом полумёртвом состоянии.

Хальвдан медленно, словно каждое движение причиняло ему боль, отстегнул едва гнущимися пальцами тяжёлый пояс с мечом, отложил в сторону, опёрся ладонями о край кровати, тяжело поднялся на ноги и также тяжело опустился на шкуры. Стоило мужской голове коснуться меховой подушки, как Бьорн мгновенно, без перехода, провалился в глубокий сон. Но перед этим конунг успел накрыть ладонью мою руку.

— Глупец, — раздался сухой, ворчливый голос из глубины комнаты.

Агата поднялась со своей лежанки, кутаясь в тёмную накидку, подошла к нам, глядя на спящего Бьорна с нескрываемым раздражением.

— Майя, ты хоть понимаешь, что наделала? — прошипела целительница. — Конунг спит в доме вёльвы. Не на пиру, не в своей опочивальне под охраной хирда, а здесь, как раненый зверь в норе. Если кто увидит — быть беде. Слухи злее волков, они разорвут его имя в клочья. Ему нельзя здесь быть.

— Ему нужно поспать, Агата, — прошептала я, чувствуя, как у меня само́й закрываются глаза. — Иначе он просто умрёт.

Вёльва смотрела то на спящего конунга, чьё лицо во сне стало пугающе бледным, то на меня.

— Глупцы. Глупые дети, — проворчала названная матушка, развернулась и пошла к очагу. — Обоим смерть в спину дышит, а они в любовь играют, — подбрасывая хворост в огонь, бурчала Агата. — Бьорну нельзя здесь спать. Конунг, потерявший разум из-за чужачки… Нехорошо это… Быть беде… большой беде…

Вёльва горько усмехнулась и принялась ворошить угли. Я провалилась в полудрёму, постепенно приходила в себя, собирала себя по кусочкам.

Беда пришла через час.

В дверь настойчиво постучали, матушка замерла. Стук повторился. Быстрый, нетерпеливый. Я вздрогнула, глянула на мужчину в моей кровати, но Бьорн даже не пошевелился. Сон правителя больше походил на кому, настолько неподвижным выглядело мужское тело.

Вёльва молниеносно оказалась у входа. Агата приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы увидеть незваного гостя. Сквозь просвет я увидела того самого мальчишку, который обычно прибегал к ней с поручениями от старейшин.

— Чего тебе, малец? — сурово спросила целительница.

— Вёльва! — зашептал посланник, стараясь заглянуть внутрь. — Конунга ищут. Хейдвальд в ярости, сказал, что Бьорн не явился на утренний совет. Дела стоят, хирдманны ругаются. Господина видели, как уходил в сторону леса ночью. А куда — неведомо, — парнишка развёл руками. — Он здесь? — нахалёнок попытался прошмыгнуть в дом, но вёльва ловко оттёрла его от двери, а потом и вовсе спустила с крыльца, загородила собой обзор.

Голос целительницы стал ледяным, в нём зазвучала пугающая сила, которую так боялись жители деревни и воины.

— Уходи прочь и передай Хейдвальду: конунг проходит великий обряд привлечения удачи для своего народа. Сложный ритуал, требующий тишины и уединения. Проклятие падёт на весь род того, кто посмеет прервать ритуал до заката. Боги отвернутся, лишат своей милости. Передай это Хейдвальду. До заката конунг будет говорить с богами и духами. Пока солнце не уйдёт на покой полностью, никто и близко пусть не подходил к дому моему! Уходи!

Мальчишка побледнел, поклонился, вжал голову в плечи и бросился бежать по тропинке, не сказав ни слова.

Матушка закрыла дверь на засов, тяжело прислонилась к ней спиной.

— Срок до вечера, — бросила Агата, глядя на меня. — Большего не смогу.

Я не ответила. Смотрела на спящего Бьорна, на разгладившееся лицо, а в груди поднимало голову нехорошее предчувствие.