Глава 37

Бьорн

Мир расплывался перед глазами, превращаясь в месиво из серых теней и тусклых отблесков очага. Я не помнил, когда в последний раз ел или пил что-то, кроме горького взвара вёльвы. Сон стал моим врагом. Я боялся, если закрою глаза хоть на миг, холодная тень, о которой предупреждала Агата, окончательно заберёт ту, что я держал за руку.

Днём я был конунгом. Решал, планировал, принимал посланников и просителей. Но едва солнце уходило за горизонт, я приказывал меня не беспокоить, никого ко мне не допускать и уходил, растворялся в ночных тенях, чтобы в определённый час переступить порог старой мудрой вёльвы и снова увидеть её, беспомощную, растрёпанную, осунувшуюся. Но такую родную. Такую… мою…

Каждый рассвет один и тот же ритуал. Едва первый серый луч просачивался сквозь щели, я разжимал пальцы, осторожно высвобождал её ладошку из собственных рук, накрывал покрывалом и вставал. Делал лёгкую, быструю гимнастику, чтобы разогнать застоявшуюся кровь. Расправлял плечи, натягивал на лицо маску, которую носил перед людьми с четырнадцати зим, каменную, непроницаемую, властную личину конунга, и покидал дом вёльвы.

Агата молча встречала меня и также молча провожала. Поначалу я пытался поговорить, но быстро понял: либо так, либо двери дома прорицательницы больше для меня не откроются. Во всяком случае, пока названная дочь не встанет на ноги, не вырвется из лап мёртвого сна, в котором сейчас пребывает. Я принял правила и продолжал приходить.

Тропинка от хижины вёльвы до посёлка — триста шагов. Я считал каждый раз, надеясь ошибиться. Загадывая на ошибку — выздоровление.

Теперь я знал каждый камень, каждую ветку, каждый изгиб лесной дорожки, что вела к странной девушке, которая не захотела стать наложницей младшего брата конунга.

Триста шагов обратно к большому дому. Триста шагов, за которые нужно снова превратиться из обычного человека, что каждую ночь просит богов о милости, сидя у постели умирающей женщины, в вождя. В правителя, которому доверяют жизни. В того, кто решает, кому жить, кому умирать, куда идти весной.

В конунга.

Впервые бремя власти давило на плечи, тяготило меня.

Триста шагов…

На двадцатом шаге я переставал горбиться. На пятидесятом — выравнивал дыхание. На сотом — мой взгляд обретал силу, ту самую ауру властности, от которой хирдманны опускали глаза.

К трёхсотому я полностью становился конунгом Бьорном, Кровавой Секирой. Медведем. Камнем. Неустрашимым воином-победителем.

Дни стали длинными. Бесконечными. Серыми. Я сидел на совете и слушал Хермунда, который говорил о припасах на зиму: сколько заготовлено зёрна, солонины, рыбы для людей, сена для скота. Кивал. Отвечал. Соглашался, или задавал уточняющие вопросы. Говорил нужные слова в правильном порядке. Но голос звучал так, словно принадлежал другому человеку, а я лишь шевелил губами по указке этого незнакомца.

Я разбирал споры. Старые, вечные, как сама земля. Бессмысленные.

Два бонда не поделили межу. Выслушал обоих, вынес решение. Справедливое, выверенное. Мне хватало опыта и выдержки, чтобы судить. Но когда они ушли, я не мог вспомнить их лица. Чужие лица стирались её лицом. Белым, осунувшимся, с запёкшимися губами.

Лицо, которое я гладил перед тем, как уйти от Майи оставил на рассвете.

Я проверял дружину. Выходил на тренировочный двор, смотрел, как молодые бьются на мечах. Поправлял хватку, стойку, удар. Тренировался. Голова не участвовала в процессе. Тренированное тело воина действовало само по себе, на рефлексах, вколоченных годами: подойти, показать, показать ошибку, чтобы юноша понял, где открылся.

В спарринге один из молодых, Торвальд, сын Кнута, почти достал меня, я едва успел увернуться. Машинально провёл атаку, чуть не угробил парня. Очнулся от окрика командира. Старый вояка едва докричался до меня. Парень, бледный, стиснув зубы, тяжело дышал, стараясь не показать, насколько испугался знаменитой ярости берсерка.

Я остановился, молча отбросил тренировочный меч, развернулся и покинул двор. Пока никто не заметил, что мои руки дрожат. Я спрятал дрожь в кулаках.

Я ел. Заставлял себя, как заставляют пить лошадь, когда она упирается. Хлеб, мясо, эль. Всё казалось безвкусным, как зола. Но кодекс правителя, вбитый в голову с детства, не давал скатиться в бездну. Конунг не имеет права на слабость, иначе всё рухнет. Посёлок, дружина, порядок. Конунг делает своё дело, даже если кусок не лезет в горло. Даже когда душа сдыхает от бессилия, а сердце рвётся к той, что бродит, беспомощная, за гранью жизни в двух шагах от смерти.

Хейдвальд подсаживался ко мне за столом. Каждый день. Тепло улыбался. Заботливо интересовался: «Как дела, брат? Не устал ли? Не нужна ли помощь с чем?»

Я отвечал коротко, стараясь не смотреть младшему брату в глаза. Жевал какую-то еду, запивал тем, что стояло рядом в кружке, и чувствовал взгляд Хейдвальда на затылке, когда отворачивался. Знакомое ощущение. Так смотрит волк на захромавшего оленя.

Я ходил на верфь. Новый, заложенный ещё летом корабль рос, обрастая «мясом», как медведь после зимней спячки. Мастер показывал мне шпангоуты, хвалил древесину, рассказывал о смоле, о том, что нужен ещё один плотник. Я слушал, кивал, решал. Запах свежего дерева и дёгтя бил в голову, и на одно короткое, ясное мгновение я вернулся в жизнь. Целиком.

Я стоял на берегу, вдыхая морской воздух полной грудью, подставив лицо солнцу.

Не рядом с ней.

Здесь, на ветру, среди стружки и солёных брызг. Набежала тучка, скрыла светило, мгновение прошло, и мир снова распался на до и после.

Я снова считал, сколько часов осталось до заката.

К середине дня усталость становилась невыносимой. Привычная усталость после битвы или тренировки ничто по сравнению с усталостью душевной. Ожидание сжирало силы, проникая ядовитыми каплями в кровь.

Мир двоился. Стены длинного дома плыли, как отражение в воде. Люди говорили. Я видел, как шевелятся их губы, но звук доходил с задержкой, как эхо в горах.

Несколько раз я терял нить разговора и не мог вспомнить, о чём шла речь. Один раз — на совете, при ярлах. Хермунд посмотрел на меня странно. Я сказал, что задумался. Он кивнул, но он не поверил.

На пятый день я чуть не упал. Встал из-за стола, и пол качнулся, как палуба в шторм. Я ухватился за стул, удержался. Никто не заметил. Во всяком случае, надеялся, что никто. Ноги стали чужими, ватными. Сердце неровно колотилось.

Я конунг. В этом моя сила.

Я воин. Я знаю, как умирают от меча, от стрелы, от воды. Но умереть оттого, что не спал недостойно воина-правителя.

Я не мог себе этого позволить. Но и уйти от неё не мог.

Каждый вечер, когда солнце опускалось за верхушки сосен, я ускользал из большого дома и шёл к вёльве.

Триста шагов туда, где осталась моя душа. С каждым шагом маска конунга трескалась, осыпалась, и к тому моменту, когда я открывал дверь хижины, от правителя не оставалось ничего. В дом старой прорицательницы входил человек. Уставший, держащийся на одной воле.

Человек, которому нужно увидеть её, услышать, как она дышит.

Вёльва встречала меня неизменным тяжёлым взглядом и кружкой горького взвара. Не спрашивала. Не ворчала, по крайней мере, вслух. Только смотрела так, как будто читала самые скрытые скрижали моей души. Уверен, Агата видела и моё дневное притворство, и ночную слабость, и то, что росло у меня в груди.

Огромное, горячее, невыносимое, чему я не давал имени, потому что дать имя означало признать. А признать — значит стать уязвимым. Ещё уязвимее.

Я садился на пол рядом с постелью Майи, брал девичью руку. И мир, весь день распадающийся на части, наконец обретал фокус, становился цельным. В центре этой вселенной — она. Её рука. Дыхание. Вдох. Пауза. Выдох.

Ладонь Майи, тонкая и бледная, казалась почти невесомой в моей руке. Семь ночей. Семь бесконечных кругов ада, где я сражался не с противником, с невидимым врагом, пожирающим её жизнь.

Восьмой рассвет заглянул в мутное окно, когда я почувствовал едва заметное движение. Пальцы Майи дрогнули. Я затаил дыхание. В груди всё сжалось так, будто медведь сжал своими лапами. Княжна медленно, с видимым трудом разомкнула веки. Взгляд девушки — мутный, блуждающий, заметался по комнате, но когда остановился на мне, в нём мелькнуло узнавание.

— Бьорн… — прошептала молодая вёльва.

Этот голос прозвучал для меня громче любого боевого рога.

— Я здесь, — чужим, сорванным голосом выдохнул я.

Майя попыталась пошевелиться, но слабость пригвоздила её к постели. Взгляд девушки скользнул по моему лицу, задержался на руках, которые всё ещё сжимали её ладонь.

— Который час? — вымолвила Майя.

— Начинается рассвет…

— Как долго я… — вёльва осеклась, нахмурилась, вглядываясь в моё лицо. — Бьорн, сколько ты не спал?

Я попытался уйти от ответа, но не нашел что сказать.

— Неважно. Главное, что ты вернулась.

— Семь суток, — раздался от очага скрипучий голос Агаты. — Семь ночей он сидит здесь, как пришитый. Днём уходит. Людям нужен конунг. Вечером возвращается. И до рассвета ни сна, ни отдыха. Только твоя рука в его руке.

Майя резко вдохнула. Я заметил, как в девичьих глазах вспыхнул страх. Не за себя, за меня. Девушка окинула взглядом щетину, ввалившиеся щёки, чёрные круги. Красавец, что и сказать.

— Бьорн, ты с ума сошёл, — в голосе Майи зазвучали те самые знакомые интонации, которые я так хорошо знал. Таким тоном разговаривает целительница Агата со своими подопечными: властно, не терпя возражений. — Семь дней без сна… Твоё сердце может остановиться в любой момент. Ты понимаешь, что это смертельно опасно? Галлюцинации, отёк мозга… Ты сейчас на грани.

Майя произносила какие-то непонятные слова. А я слышал только заботу, и моё сердце наполнялось ликованием. Я ей не безразличен.

Я хотел ответить, что воин может вынести и месяц без сна. Что я выносил и не такое, но голова внезапно налилась тяжестью. Я моргнул раз, другой, пытаясь фокусироваться.

— Ложись. Немедленно. — приказала Майя, пытаясь отодвинуться к стене, освобождая мне место. — Это не просьба, Бьорн.

Я хотел возразить. Я должен вернуться в большой дом. Должен показать хирдманнам, что конунг в силе. Через час-два мальчишки побегут искать. Хермунд начнёт задавать вопросы. Хейвальд уже задаёт вопросы. Я читал эти вопросы в глазах младшего брата каждый вечер за столом. Цепкое, терпеливое любопытство хищника.

Но пальцы Майи, слабые, все ещё горячие, неожиданно цепко потянула меня к себе. Сопротивляться молодой вёльве оказалось выше моих сил.

Я тяжело опустился на ложе поверх покрывала рядом девушкой. Запах девичьей кожи, смешанный с ароматом лечебных трав и яблок, окутал меня.

Стоило моей голове коснуться меха, как мир просто перестал существовать. Сознание погасло, как свеча на ветру.