Глава 36

После ухода конунга в доме воцарилась гнетущая тишина. Агата замерла с пучком сушёной полыни в руках. Лицо вёльвы окаменело, в глазах плескало явное недовольство. Целительница не любила, когда в её владения — мир трав, духов и тишины — вторгалась буйная мужская энергия, тем более энергия конунга. Колдунья сверлила взглядом дверь, за которой скрылся воин. Губы сжались в тонкую линию, брови сошлись на переносице.

Конунг в её хижине — честь, которая слишком легко обращается в опасность. Его визиты — это чужие глаза, чужие уши, чужие языки. Девчонка и без того привлекает слишком много внимания. Слишком много тени вокруг неё. Да и события начинают закручиваться как водоворот, сначала малый кругу, затем больше, потом и вовсе гибельный омут.

Несколько мгновений вёльва смотрела вслед конунгу, словно видела мужчину через плотно закрытую дверь. Воздух в комнате загустел, как перед грозой. Объяснять правителю что-либо сейчас бесполезно. Не услышит. В крови гуляет азарт победителя, бурлит сила, кипит кровь. Агата усмехнулась, покачала головой, признавая право конунга на решения, принимая его силу, которой в определённые моменты даже вёльва не перечит. Или не считает нужным. Пока.

Наконец, целительница отмерла, губ задвигались, бормоча охранные слова. Гроза отступила, воздух в доме посвежел, дышать стало легче. Время от времени Агата останавливалась, прислушивалась к тихому дыханию, хмурилась, когда названная дочка тихонько стонала, плакала. Тогда целительница снова принималась шептать заговор на здоровье, силу духа, хороший сон.

Время шло. Солнце перевалило за полдень. Майя металась в тяжёлом полусне. Озноб сменялся шумным дыханием, девушка то раскрывалась, то куталась в меховое покрывало, пряталась поглубже. Агата подошла к названой дочери, чтобы поправить одеяло, коснулась тыльной стороной ладони бледной щеки и резко отдёрнула руку. Тут же потрогала лоб девушки, провела по виску, по шее. Кожа под пальцами горела сухим, нездоровым жаром, от которого пахло болезнью.

— Проснись, — велела вёльва, но Майя лишь застонала, заметалась на шкурах, забормотала что-то невнятное.

Майю больше не трясло. Щёки её горели алыми лихорадочными пятнами, лоб, губы, шея, подбородок, наоборот, отливали белизной, как первый снег.

— Проклятье… — выругалась вёльва и выпрямилась.

Несколько секунд целительница стояла неподвижно, потом быстро прошла к рабочему столу, начала доставать с полок склянки, мешочки, пучки сухих трав. Морщинистые руки двигались уверенно, скоро, губы кривились, между бровей залегла глубокая складка. Агата принялась смешивать, растирать, готовить нужные снадобья, шепча нудные слова.

В этот момент дверь скрипнула, впуская струю холодного ночного воздуха. Вёльва не обернулась, прекрасно зная, кто посмел войти без спроса в её дом. Бьорн вернулся, как и обещал. Мужчина заполнил собой пространство маленькой хижины, принёс с собой запах сосен, вечерней прохлады, дым костра. Взгляд конунга тут же упал на Майю.

Девушка лежала на шкурах, и даже в неверном свете очага было видно, что с ней что-то не так. Лицо блестело от пота. Дыхание стало частым, поверхностным. Шкура сбилась, Майя металась, не находя покоя, и тихо, жалобно постанывала сквозь сжатые зубы.

— Почему она так дышит? — глухо бросил Бьорн, подходя ближе. В мужском голосе, всегда ровном и спокойном, теперь звучала тревога.

— Жар, — коротко ответила Агата, хлопоча у котла. — Её дух борется, Бьорн.

Конунг опустился на колено рядом с лежанкой, протянул руку, осторожно коснулся горячих пальцев Майи, дотронулся до лба и тут же отдёрнул пальцы, словно обжёгся. По непроницаемому лицу правителя пробежала тень беспокойства.

— Она вся горит, — выдохнул Бьорн, его голос изменился, наружу прорвался страх и чувство беспомощности. Впервые конунг не знал, что делать, впервые мужчина почувствовал себя неуютно.

— Знаю, — буркнула вёльва, не поворачивая головы от варева в котелке. — Лучше тебя и вижу, и чую.

— Что с ней? Так сильно замёрзла? Или воды нахлебалась? — требовательно заговорил Бьорн.

— Холод в кровь вошёл. А из крови в кости, в суставы. Вода в озере ледяная, а девчонку держали долго.

Нехотя ответила Агата, помешивала варево длинной деревянной ложкой. От чугунка поднимался резкий, почти едкий запах.

— И страх. Страх открывает тело болезни, как незапертая дверь. Но её дух борется, Бьорн. Молодая вёльва сильная.

Конунг не двигался с места, вглядывался в осунувшееся лицо Майи. Осторожно убрал под меховое покрывало руку, выскользнувшую из-под шкуры. На лице мужчины играли желваки, глаза сверкали гневом.

Бьорн был воином. Умел защищать, водить в атаку, рубить, бить, заслонять собой. Конунг видел смерть сотни раз, не боялся ни ран, ни болезней. Но вид беспомощной, сгорающей от лихорадки девушки оказалось для правителя испытанием, к которому мужчина оказался не готов.

От этого жара, пожирающего Майю изнутри, Бьорн не мог защитить. Его меч, сила, власть — всё оказалось бесполезным. И это бессилие раздражало сильнее, чем любая рана.

— Сделай что-нибудь, — глухо произнёс Бьорн, не оборачиваясь — Ты не дашь ей уйти?

Вёльва, наконец, оглянулась, посмотрела на конунга долгим, оценивающим взглядом. В глазах Агаты мелькнуло что-то новое. Не раздражение, не злость. Непривычная колючая отстранённость, что-то похожее на понимание, или на жалость. Но не к нему, Бьорну. К ним обоим.

— Я знаю своё дело, конунг, — сказала она тихо, в голосе целительницы прозвучала усталость. — Иди. Ты здесь не поможешь. Девочке нужен покой, а не твоя тревога. Тревога заразна, как чума.

Бьорн поднялся, постоял, глядя на Майю. Потом наклонился и осторожно поправил шкуру, соскользнувшую с плеча. Широкая мужская ладонь на мгновение задержалась, пальцы дрогнули, словно не решаясь погладить бледную, тонкую кожу. Усилием воли конунг выпрямился. Вёльва видела это, но ничего не сказала.

— Теперь всё зависит от того, захочет ли её душа вернуться из того тумана, куда сейчас уходит.

Тонкая женская рука выскользнула из-под покрывала. Неожиданно для самого себя Бьорн взял ладошку Майи, спрятал в своих огромных руках. Осторожно сжал, словно пытаясь передать ей собственную жизнь, свою силу, холодный рассудок, горячую кровь, лишь бы погасить этот губительный пожар.

Про себя конунг решил: он не уйдёт из дома вёльвы до рассвета. Тень могла напасть на неё у озера, но здесь, рядом с ним, Бьорн не позволит никакому неведомому призраку прикоснуться к Майе снова.