Глава 35

Бьорн на руках внёс Майю в дом целительницы. В какой-то момент ноги у девушки подкосились, воин подхватил молодую вёльву и остаток пути нёс на руках. Едва пара переступила порог хижины, дверь захлопнулась, отсекая внешний мир с его жестокостью и холодной водой. Воздух внутри, густой от запахов трав и притирок, показался Майе теперь не враждебным, а удивительно родным, безопасным.

Конунг опустил девушку на добротную, большую, с густой шерстью тёплую шкуру возле очага, где огонь уже потрескивал, разогретый невидимой рукой. Майя всё ещё дрожала, зубы выбивали дробь, мокрое платье леденило кожу. Девушка сидела, сгорбившись, обхватив себя руками, пытаясь сдержать эту предательскую дрожь, но тщетно.

Агата за всё это время не сказала ни слова. Вёльва не суетилась. Целительница передвигалась медленно, от очага к полкам, от полок к столу с травами. Но в её обычной неторопливости сейчас чувствовалась какая-то зловещая сосредоточенность. Хозяйка не бросилась к Майе с причитаниями. Только бросила на названую дочь один быстрый, всевидящий взгляд и отвернулась к полкам с сосудами.

Взгляд, в котором смешались эмоции: облегчение и гнев, тревога и что-то ещё, более глубокое.

— Сними мокрое, — коротко бросила Агата через плечо, не глядя на Майю и Бьорна. — Шкура согреет, — вёльва махнула рукой на скамью.

Только теперь конунг заметил стопку одежды и свёрнутое меховое покрывало. Без колебаний мужчина сгрёб вещи, бросил стопку на шкуру к ногам Майи.

— Помочь? — негромко поинтересовался у девушки. Молодая вёльва качнула головой, отказываясь от услуг конунга.

Бьорн, огромный и мрачный, как грозовая туча, кивнул и отвернулся к стене, давая возможность переодеться. Дрожащими, неслушающимися пальцами Майя стащила с себя тяжёлую, холодную ткань, торопливо натянула длинную тёплую рубаху, затянула ворот и завернулась в хорошо выделанную овчину, пахнущую дымом, травами и зверем. Тепло начало медленно, мучительно медленно пробиваться сквозь ледяную скорлупу, в которую превратилось её тело. Но озноб не отступал.

Напротив, делался сильнее, глубже, словно холод забрался не в мышцы, в кости, в самую сердцевину. Майю трясло крупной, неудержимой дрожью, зубы стучали так, что девушка прикусила язык, ощутила солоноватый привкус крови. Шкура, очаг, огонь — ничто не помогало. Холод поселился внутри.

Агата подошла с глиняной кружкой, из которой валил густой, пряный пар.

— Пей. Медленно. Маленькими глотками.

Майя приняла чашку, чувствуя приятное, теплое покалывание в кончиках пальцев. Горький отвар, пахнущий костром, можжевельником, с явным привкусом полыни и какой-то незнакомой травки, обжёг нёбо. Девушка поморщилась, но тут же сделала ещё один глоток, хорошенько подув перед этим. По телу прокатилась волна внутреннего жара. Майя пила, обжигалась, морщилась, отмечая, как тепло проникает в самое нутро, вытесняя леденистый холод, но не страх. Руки неожиданно затряслись с такой силой, что кружка заходила ходуном. Агата молча придержала посудину снизу.

Всё это время старая вёльва что-то бормотала низким, монотонным голосом. Слов, сколько ни старался, конунг разобрать так и не смог. Целительница ни к кому не обращалась. Складывалось впечатление, что колдунья разговаривает с огнём, тенями на стенах, с самим воздухом.

— …видела я, как тень крадётся за солнцем… как змея выползает погреться на чужом тепле… — приговаривала Агата, растирая в ступке какие-то коренья, монотонный дробный звук сливался с женским бормотанием. — Глупая тварь. Думала, спряталась. Думала, никто не видит.

Майя, в отличие от конунга, прекрасно слышала всё, что говорила вёльва. Спокойствия слова Агаты не добавляли. Девушка почувствовала, как по спине пробежали крупные мурашки, не от холода, от страха, что вернулся. Вёльва бормотала не о молодухах, которые пытались её утопить. Названная мать говорила о чём-то другом.

Агата вернулась к Майе со ступкой, взяла бледную девичью руку в свои шершавые ладони, щедро шлёпнула мазь на кожу и принялась с силой растирать. Майя стиснула зубы. Работала целительница без нежностей, больно, почти жёстко, так что слёзы норовили политься из глаз. Но кровь по жилам начала бежать быстрее, греть изнутри.

— Тень вышла, — прошипела вёльва почти возле уха Майи, обдав девушку запахом полыни и мяты. Скользнула мысль, что полынь и мята — верное средство, если нужно изгнать тени, негатив или нечисть из человека.

— Вышла из своей норы, — довольно продолжила Агата. — Показала клыки. Глупая тень. Теперь её видят. Теперь на неё смотрят.

Старая вёльва подняла глаза и посмотрела прямо на Бьорна. Воин всё ещё стоял спиной к женщинам. Майе отчего-то показалось, что слова Агаты адресованы ему. Конунг медленно обернулся. Его лицо, спокойное и непроницаемое, и только в синих глазах бушевала буря. Бьорн всё слышал. И всё понял.

— Кто? — спросил правитель негромко. Сталь в голосе показалась Майе обжигающе острой.

Вёльва покачала головой, снова отвернулась к своим травам.

— Не имя важно. Змея ужалила не ту, кого хотела. И себя обнажила. Теперь она опасна вдвойне. Потому что вышла на свет. Потому что знает — её увидели.

Агата налила в кружку ещё отвар для Майи.

— Пей. Ты должна согреться изнутри. Холод в воде, холод в сердце. Не дай ему зацепиться.

Майя послушно приняла кружку и принялась пить. Жар от трав смешивался с жаром нарастающего осознания. Нападение не было случайностью. Кто-то… что-то стояло за ним. Какая-то «тень». И вёльва знала. И Бьорн… он тоже начал что-то подозревать.

Девушка подняла голову, встретилась взглядом с Бьорном. Из мужского взора исчезли суровая нежность, отстранённая озабоченность. Теперь Май видела в глазах воина понимание. И обещание.

Старая вёльва закончила свои манипуляции, забрала из рук названой дочери кружку, убрала на полку.

— А теперь спать, — строго велела девушке, подошла к постели, взбила подушку, встряхнула меховое одеяло. — Сон, дочка, лучшее лекарство. А мы… — тёмные глаза целительницы скользнули по конунгу. — Нам нужно поговорить.

— О тени, — поинтересовалась Майя с лёгким любопытством.

— О тени, — подтвердила Агата. — О том, как не дать тени поглотить солнце.

Колдунья подала девушке руку, помогла подняться, кинула предостерегающий взгляд на воина. Бьорн хотел было помочь, но подчинился молчаливому приказу. Майя поднялась с подстилки, чувствуя, как внутри разливается тяжёлое, одурманивающее тепло. Но едва сделала пару шагов, удаляясь от очага, как снова затряслась, ещё сильнее, чем прежде. Зубы снова выбили дробь, тело покрылось колючими мурашками.

— Ложись, — велела старая вёльва, подвела к постели, усадила на край, затем и уложила, мягко надавив на плечи. Укутала тёплыми меховыми покрывалами, подтолкнула со всех сторон. — Тебе нужно пропотеть. Не сопротивляйся сну, девочка, сон сейчас — твой единственный лекарь. И душевный, и телесный.

Майя послушно прикрыла веки, кутаясь в овчину. Тело казалось одновременно чужим, налитым свинцом, и пугающе хрупким. Девушка надеялась провалиться в темноту, забыть ужас, который испытала на озере. Но сквозь пелену забытья услышала низкий голос Бьорна.

Конунг шагнул ближе. Посмотрел на спутанные влажные волосы, разметавшиеся по подушке, на осунувшееся лицо, на глубокие тени под глазами. Что-то дрогнуло в мужском лице, странное чувство коснулось струн суровой души, никогда не знавшей любви.

— Я приду её навестить позже, — произнёс конунг.

Это не являлось вопросом или просьбой. Это было утверждение человека, который привык брать то, что считает своим, даже если это право на беспокойство.

— Когда луна поднимется над лесом, я буду здесь.

Бьорн на мгновение задержал взгляд на Майе, свернувшейся под шкурами. Затем развернулся и вышел, впустив в хижину короткий порыв вечернего воздуха. Дверь бесшумно закрылась.