Глава 42

Для суда я намеренно выбрал полдень. Не раннее утро, когда люди едва проснулись и раздражены от необходимых домашних дел и решений, не вечерние сумерки, когда тени удлиняются, а головы туманятся элем.

Полдень, когда солнце, пусть и скрытое в тяжелых облаках, стоит в зените. Старые люди говорят, в этот час боги наблюдают за своими детьми и кривде прятаться негде.

Я всегда проводил суды в этот час, у всех на виду, чтобы никто не сказал: конунг судит в темноте, прячет правду за спинами хирдманнов и стенами большого дома.

С ночи клубился туман, к утру рваные клочья стелились по земле, пряча под собой камни, траву, наполняя тревогой утренние часы. Солнце ленилось, кутаясь в тучи, и серая хмарь окутывала деревню, усиливала звуки и тревожность людей.

Площадка для тинга у подножия холма наполнилась людьми. Кольцо из вкопанных древних камней, замшелых, помнивших ещё деда моего деда, казалось сегодня тесным.

Собрались не только ярлы и бонды, пришли женщины с детьми на руках, большухи, пришли подростки, даже рабы сбились кучкой в стороне, вытягивая шеи. Дело о чужестранке разбередило деревню. Люди гудели, как осиное гнездо, которое взбудоражили палкой. Каждый хотел видеть, каждый хотел знать. И каждый, я чувствовал это кожей, затылком, хребтом, уже имел своё мнение. Они пришли не за правосудием. Они пришли за зрелищем.

Встал в центре, у судейского валуна, большого плоского камня, на который конунг обычно кладёт меч, открывая тинг. Мой обнажённый клинок лёг на влажную поверхность с глухим чуть слышным звоном, в знак того, что сейчас будет говорить не человек, а закон.

Выпрямился и обвёл взглядом собравшихся. Я чувствовал на себе сотни взглядов. В них не ощущалось прежней преданности, читалось нетерпеливое ожидание и подозрение. Яд, который Хейдвальд впрыскивал все эти дни, просочился глубоко, дал свои плоды.

Братец стоял в первом ряду, скрестив руки на груди, с лицом, полным спокойствия и сочувствия. Идеальная маска скорбящего брата. Рядом с ним трое молодых хирдманнов, его ближники. Они смотрели на меня без враждебности, но и без прежнего почтения.

Гудмунд стоял поодаль, опираясь на посох, грузный и сосредоточенный, как старый бык перед угрозой. Торкель рядом с ним, белобородый, согнутый годами, поглядывал на толпу из-под седых бровей. Глаза у старого воина острые, цепкие, ничего не упускают. Сигурд остановился чуть в стороне, наблюдал за всеми с каменным лицом. Я не мог прочитать на нём ничего, и это само по себе было плохим знаком.

Хермунд находился за моей спиной, как всегда. Верный хускарл. Единственный, в чьей преданности я не сомневался. Но сегодня даже его присутствие ощущалось ненадежным, как первый лёд на луже: ступи чуть тяжелее, и провалишься.

— Приведите их, — мой голос прозвучал сухо и твёрдо.

Двое моих верных хирдманнов, из тех, кто ходил со мной на Миклагард, ушли и вернулись с тремя девушками. Виновницы шли, сбившись в кучку, как овцы, которых гонят к обрыву. Впереди Хильда, дочь Халльдора. За ней Астрид и Гунхильд, дочери старого Эрика.

Хильда была старшей, семнадцать зим. Высокая, крепкая, с широкими плечами и тяжёлой русой косой. Дочь воина, внучка воина, правнучка воина — порода читалась в каждой линии её тела, в посадке головы, в развороте плеч. Надменное, упрямое лицо, с высокими скулами и узкими серыми глазами. Она шла прямо, высоко задрав подбородок, всем своим видом показывала, что не боится.

Но я видел её руки: костяшки пальцев побелели от напряжения, пальцы мелко подрагивали. Хильда боялась, просто умела это прятать. Вся в отца, Халльдора тоже всегда прятал страх за яростью.

Астрид и Гунхильд младше — четырнадцать и пятнадцать зим. Дочери-близнецы старого Эрика, похожие друг на друга, как два щита из одного дерева. Круглолицые, рыжеватые, с россыпью веснушек на носах. Лица дев серее клочьев туман на судилищной поляне. Гунхильд, младшая, тихо всхлипывала, вытирая нос рукавом, и от этих всхлипов у меня скрипело что-то внутри.

По сути, дети, которых кто-то использовал, как тупое орудие. Астрид держала сестру за руку и неотрывно смотрела в землю, словно спасение пряталось во влажной траве.

За девушками шли отцы. Угрюмый, массивный Халльдор с багровым лицом и кулаками, как два окорока. Он выглядел так, словно хотел убить кого-нибудь.

Сухой, жилистый Эрик с вечно прищуренными глазами, двигался осторожно, как человек, который ступает по тонкому льду и знает это. Из двоих отцов Эрик самый опасный, потому что умел думать, прежде чем действовал.

Я дождался, пока все встанут на свои места. Девушки в центре круга, перед судейским камнем, родители за их спинами. Народ вокруг плотным кольцом. Сотни глаз, устремлённых на меня, ждущих, оценивающих.

Я глубоко вздохнул, медленно выдохнул, как перед первым ударом в бою.

— Именем богов и предков, — начал я ритуальную формулу, и мой голос, отработанный годами, разнёсся над площадкой ровно и властно. — Именем закона, который старше нас и переживёт нас, я, Бьорн, сын Рагнара, конунг, открываю суд.

Пауза. Тишина. Только ветер шевелил полы плащей и платьев, неся с собой запах моря.

— Обвинение: покушение на убийство. Хильда, дочь Халльдора, Астрид и Гунхильд, дочери Эрика, обвиняются в том, что силой затащили в озеро Майю, находящуюся под защитой вёльвы. И, стало быть, под защитой всего поселения. Держали её под водой, не давали выбраться, желали утопить.

— Это была игра! — выкрикнул Халльдор, не дожидаясь разрешения. — Девчонки резвились! Чужеземка сама не устояла!

Я пристально посмотрел на воина взглядом, которому научился у отца: ты можешь быть сколь угодно громким, но в этом круге камней решает конунг. И ты это знаешь.

— Халльдор, — сказал я. — Ты будешь говорить, когда я разрешу. Не раньше.

Воин побагровел ещё сильнее. Казалось, вот-вот лопнет, но замолчал. В этот момент я краем глаза заметил Хейдвальда. Брат едва заметно кивнул. То ли бонду, дескать, молчи, пока не время. То ли самому себе, дескать, всё идёт по плану. Маленький жест, почти незаметный. Но я заметил. Я всегда замечаю то, что Хейдвальд хочет скрыть. Просто раньше не позволял себе видеть.

— Хильда, — обратился я к старшей. — Подойди.

Девушка подошла, стала передо мной. Прямая, как копьё, с задранным подбородком. Наши глаза встретились, и я увидел в её взгляде ненависть. Холодную, спокойную, глубокую, выношенную. Ненависть, у которой глубокие корни. И мне очень хотелось знать, кто посадил зерно.

— Расскажи, что случилось у озера, — приказал я.

Хильда облизнула губы.

— Мы стирали у берега, — начала девушка ровным, уверенным тоном. Слишком ровным, слишком гладким. Так не говорят люди, вспоминающие правду. Так говорят те, кто повторяет заученное. — Чужестранка пришла набрать воды. Мы заговорили с ней, она стала грубить. Оскорбила нас. Назвала…

Дева замолчала, сделав вид, будто ей тяжело вспоминать.

— Что именно она сказала? — спросил я.

Хильда замялась. Запинка, короткая, почти незаметная, но я поймал эту паузу, как рыбак ловит подёргивание лески. Заученный текст дал сбой. Девушка не ожидала, что я спрошу о деталях.

— Она… она сказала, что мы грязные. Что мы хуже рабынь. Что в её стране таких, как мы, держат в хлеву.

По толпе прокатился ропот возмущения и сочувствия. Хорошая ложь, точно рассчитанная. Бьющая в больное место: по гордости свободных женщин, по их чести. Кто бы ни сочинил эту историю, он знал своё дело. Я поднял руку, и ропот стих.

— Продолжай.

— Мы разозлились. Толкнули её. Она упала в воду. Мы не думали, что чужачка не умеет плавать. Когда поняли, попытались помочь, но она… она билась и кричала, и мы испугались.

Я молча смотрел на Хильду. Долго, считая её вдохи. Привычка, приобретённая за семь ночей у постели Майи. Вдох. Пауза. Выдох. Девушка нервничала, дышала часто, неглубоко, как зверь в ловушке, который ещё скалит зубы, но уже знает, что попался.

Я смотрел, и она начала моргать. Подбородок такой гордый, такой упрямый, так высоко вздернутый, дрогнул. Совсем чуть-чуть. Но я видел. Я всё видел.

— Ты лжёшь, — произнес я тихо, без злости, как говорят факт, не обвинение.

— Нет! — покраснев, закричала Хильда.

— Лжёшь. И ты это знаешь, и я это знаю, и вёльва это знает, — я повернулся к толпе. — Вёльва!

Агата шагнула в круг. Толпа замерла. Вёльву боялись больше, чем конунга. Целительница не смотрела на людей, она смотрела только на девочек.

— Я видела всё, — скрипучий голос спакуны разрезал тишину.

Маленькая ложь, которую сочинили мы с Агатой, чтобы вывести виновниц на чистую воду. Я не мог быть свидетелем. Я судья. Поэтому свидетелем стала вёльва.

— Хильда держала чужачку за волосы под водой. Двое других за руки. Они не смеялись. Они молчали и топили. Когда подоспел, они сбежали, как крысы. Конунг вытащил девчонку. Майя уже не дышала.

По толпе пронёсся ропот. «Несчастный случай» неожиданно заиграл другими красками, превращался в хладнокровную расправу.

— Девочка не дышала, — вёльва повернулась к Хильде, тёмные глаза сверкнули. — Не дышала. Ты понимаешь, что это значит? Ещё мгновение и ты превратилась бы в убийцу. Смерть касалась твоих рук. Не игра. Не забава. Смерть, — припечатала Агата.

Хильда побледнела, как полотно. Её губы задрожали, но девушка не отвела глаз. Упрямая, вся в отца. Вдругое время, в другой жизни я бы восхитился её стойкостью. Из такой девы с сильным характером могла бы вырасти настоящая воительница. Но сейчас…

— Она чужая, — процедила Хильда сквозь зубы, её голос сорвался на хрип. — Она не наша. Она пришла ниоткуда и лезет, куда не звали. Вёльва нянчится с ней, как с дочерью. Конунг… — она осеклась, бросив на меня быстрый взгляд, глаза метнулись ко мне, от меня, в толпу, обратно. Слова рвались с губ, Хильда балансировала на краю.

— Договаривай, — приказал я.

— Конунг смотрит на неё так, будто она… будто она…

— Договаривай, — жёстко повторил я.

— Будто она ему жена! — выкрикнула Хильда, и в её голосе вспыхнула та самая ненависть, которую я читал в её глазах. Ненависть, которую кто-то поливал и удобрял. — А она — никто! Безродная! Чужеземка! Ведьма! И она заняла место, которое…

Хильда осеклась, метнув быстрый взгляд в сторону Хейдвальда. Этот взгляд длился долю секунды, но я поймал и его.

— Которое, что, Хильда? — мягко произнес я и шагнул к девушке. — Которое обещали тебе? Или которое ты надеялась занять сама? Кто сказал тебе, что чужестранка — преграда на твоём пути?

Хильда промолчала, сжав губы. Но её взгляд метнулись к младшей из близнецов — Астрид. Та дрожала так, что казалось, сейчас упадёт.

— Астрид, — позвал я тише. — Расскажи правду. Это была твоя идея?

Девочка вскинула голову, её глаза наполнились ужасом. Малышка глянула на Халльдора, потом в самую гущу воинов, туда, где стоял один из людей Хейдвальда. Её губы беззвучно шевельнулись. Несчастная хотела что-то сказать, но наткнулась на чей-то взгляд и сжалась.

— Мы… мы не хотели убивать, — прошептала Астрид. Девушка выглядела такой жалкой, что у меня невольно сжалось сердце. — Хильда… она сказала, что надо просто припугнуть. Окунуть и отпустить. Но потом… — её голос сорвался, хрустнул, как сухая ветка. — Хильда не отпускала… Она держала её голову. И мы… мы держали руки, потому что Хильда сказала… и она не отпускала… и я хотела остановить, но…

— Замолчи! — Хильда развернулась к ней, её лицо исказилось, превратилось в уродливую маску. — Замолчи, дура!

— Тихо!

Мой голос ударил, как молот. Обе девушки вздрогнули. Хильда сжала кулаки, но замолчала. Я видел, как пульсирует жилка на её виске, быстро-быстро, как у загнанного зверя.

— Довольно, — отрезал я.

Я посмотрел на Астрид. Девочка тряслась всем телом, мелкой, непрерывной дрожью. Слёзы текли по веснушчатым щекам, смешиваясь с кровью из прокушенной губы.

— Кто приказал вам это сделать, Астрид? — спросил тихо. Так тихо, что слышали только мы — я, она и ветер. — Кто?

— Никто! — Хильда рванулась вперёд. — Никто не приказывал! Мы сами решили!

— Я спрашиваю не тебя, — отчеканил, не повернув головы. — Астрид. Кто?

Астрид открыла рот. Закрыла. Её глаза испуганно метнулись куда-то в толпу. Вправо. В сторону, где стоял…

Я проследил за её взглядом и уткнулся в ничто. В толпу лиц, сливающихся в одно серое пятно. Если она смотрела на кого-то конкретного, этот кто-то уже отвёл взгляд. Спрятался. Растворился. Как всегда.

— Н-никто, — прошептала Астрид. — Мы сами.

Ложь. Я чувствовал её так же ясно, как чувствовал ветер на лице, тяжесть меча на камне. Но я не мог доказать. Не здесь, не сейчас, не перед тингом. Не мог вырвать правду из четырнадцатилетней девочки, которая трясётся от страха. Не мог ткнуть пальцем в толпу и сказать: вот он. Мой брат. Мой кровь. Тот, кто стоит за всем этим. Потому что палец уткнётся в Хейдвальда, и тогда…

Я стиснул зубы так, что заныла челюсть.

Всё встало на свои места. Ниточки тянулись в темноту, но концы их находились в руках тех, кто стоял здесь, прячась за спинами глупых детей. Но судить я должен этих юных дев, именно они совершили деяние. Если я сейчас обвиню брата без доказательств, то тинг превратится в резню.

— Хорошо, — проговорил я и услышал, как ровно и спокойно прозвучал мой голос. — Я выслушал обвинение. Выслушал свидетеля. Выслушал обвиняемых. Теперь — суд.

Я поднял меч с камня и положил его поперёк на вытянутых руках. Древний жест. Тяжесть клинка знакомая, родная, единственная вещь в этом мире, которая никогда не предавала. Этот жест означал, что я говорю не от себя. От закона. От тех, кто был до меня, и тех, кто будет после.

— Хильда, дочь Халльдора. Ты — старшая. Ты зачинщица. Свидетельство вёльвы и слова Астрид подтверждают это. Ты держала голову чужестранки под водой. Ты не отпустила, когда могла. Ты намеренно причинила вред человеку, находящемуся под защитой вёльвы и поселения.

Хильда стояла прямо с каменным лицом. Девушка больше не дрожала, страх перегорел, оставив пепел.

— Приговор: вира. Халльдор, — я повернулся к бонду. — Твоя дочь совершила тяжкое преступление. Цена — двадцать марок серебром. В пользу вёльвы.

Халльдор взревел. Его крик обрушился на меня, горячий, яростный:

— Двадцать марок?! За чужеземку?! За безродную бродяжку?! Это цена свободной женщины! Она рабыня!

— Она не рабыня, — жестко оборвал взбешенного отца. — Она — ученица вёльвы. Под защитой вёльвы и богов, — отчеканил я. Мой голос оборвал его крик, как нож обрывает чужую жизнь. — Под защитой конунга. Двадцать марок. Слово сказано.

По толпе прокатился неоднозначный гул. Двадцать марок серебром — огромная сумма. Целое состояние для бонда. Но вира за покушение на убийство свободного человека была именно такой. Я не завысил и не занизил. Судил по закону. Только по закону. Пусть ищут, к чему придраться.

Хейдвальд молчал. Я наблюдал за ним краем глаза. Непроницаемое лицо брата ничего не выражало: ни одобрения, ни протеста. Ничего. И это «ничего» говорило больше, чем любые слова.

— Кроме того, — продолжил я. — Хильда, дочь Халльдора, изгоняется из поселения на три зимы. Она уйдёт до следующего полнолуния. Куда — её дело. Родичи в дальних поселениях могут принять её, могут не принять. Это их право.

— Нет! — Халльдор рванулся вперёд, двое моих хирдманнов преградили ему путь. — Ты не можешь! Она моя дочь! Моя единственная дочь!

Я посмотрел на него. И мне стало… не знаю. Не жалко — конунг не может позволить себе жалость. Тяжело. Он любил свою дочь. Это я видел. Любил так, как умеют любить грубые, простые люди. Неуклюже, яростно, до хрипоты. И я отнимал у него единственное, что было ему дорого. Но она чуть не убила Майю.

— Хильда едва не убила человека, Халльдор, — сказал я, ровным тоном, хотя внутри всё горело. — И не раскаялась. Я вижу это в её глазах. Она сделала бы это снова. Изгнание — милость. По старому закону за нидинг полагается смерть. Будь благодарен, что я сужу по-новому.

Халльдор задохнулся. Его багровое лицо исказилось так, будто я ударил его не словом, а кулаком. Он открыл рот, чтобы крикнуть ещё что-то, но старый Эрик положил руку ему на плечо, покачал головой. Халльдор замолчал. Но его глаза смотрели на меня с такой ненавистью, что воздух между нами задрожал, как над раскалёнными углями. Я запомнил этот взгляд. Такие взгляды нужно помнить.

— Бьорн, ты безумен! — всё же выкрикнул воин. — Ты разоряешь верных людей ради девки!

— Я защищаю закон! — рявкнул в ответ так, что Халльдор осёкся, сдулся. — Астрид и Гунхильд. Ваша вира по десять марок. До конца зимы вы будете служить вёльве. Каждый день. Будете чистить очаг и носить воду. Пусть ваши руки узна́ют труд, раз головы не знают чести.

Я положил меч обратно на камень.

— Суд окончен.

Толпа расходилась в тяжёлом молчании. Халльдор увёл Хильду, бросив на меня взгляд, полный такой ярости, что не оставалось сомнений: в поселении стало одним врагом больше. У меня. И этот враг хорошо владеет мечом.

Хейдвальд подошёл последним. Брат улыбался той самой братской печальной и понимающей улыбкой.

— Справедливый суд, брат, — тихо произнес младший. — Очень справедливый. Ты только что сделал так, что половина бондов теперь мечтает увидеть эту чужестранку на костре. Ты думаешь, что защитил её? Нет. Ты её приговорил.

— Уходи, Хейдвальд, — я не смотрел на него. Мои руки сжимали рукоять меча до белизны в костяшках.

— Я уйду. Но помни: конунг силён, пока его любят и уважают люди. А ты только что обменял их любовь на серебро и покой одной девчонки. Дорогой обмен, Бьорн. Слишком дорогой.

— Благодари Одина, что я не сказал, за кого на самом деле топили вёльву девчонки. Они называли твоё имя, — прямо глядя ему в глаза, процедил я.

— Ты ничего не докажешь, — брат не отвел взгляд, нагло усмехнулся и закончил. — Моё имя белее снега. Я пострадал от несправедливости конунга. А вот ты теперь попробуй, отмойся.

Хейдвальд развернулся и ушёл, насвистывая какой-то мотив.

Я остался стоять у камней один. Солнце снова скрылось за тучами, стало совсем холодно.

Хейдвальд прав в одном: этот суд не закончил дело. Он только разжёг огонь.