Глава 43

Я услышала шаги задолго до того, как открылась дверь. Чужие шаги. Не Бьорна. Шаги конунга, хоть и ходил тихо, я слышала задолго до того. Как ступал он на тропу, ведущую к нашему дому. Твёрдые, уверенные, их я узнавала безошибочно. А эти… Эти ощущались по-другому.

Легче, мягче, словно человек крался, а не шёл открыто. Я слышала в это поступи то, чего не замечала в шагах Бьорна. Осторожность, расчёт, осмотрительность. Так зверь подходит к водопою. Не потому, что боится воды, просто привык проверять, нет ли ловушки или крупного хищника.

Агаты не было, она ушла ещё утром на суд. Я слышала, как вчера они шептались с Бьорном.

— Не вставай, вернусь к полудню, — перед уходом велела названная матушка.

Полдень давно прошёл, за окнами землянки на лес опускались сумерки. День клонился к закату. Я лежала на шкурах, одна, слабая, как новорождённый котёнок, и слушала, как чужие шаги приближаются к двери.

Створка открылась без стука, на пороге возникла тёмная тень. Через секунду человек шагнул в дом, и я вздрогнула.

Хейдвальд.

Мужчина стоял в проёме, высокий, жилистый, с широкими плечами. Свет очага падал на лицо, подчёркивая улыбку: мягкую, тёплую, братскую. Ту самую улыбку, которая вызывала доверие, отчего люди доверяли младшему брату конунга. Красивое лицо, правильные черты, светло-серые глаза, прозрачные, как весенний лёд. Такие глаза бывают у хаски. И у людей, которые улыбаются, когда задумали о чём-то страшном.

— Можно? — спросил Хейдвальд и шагнул внутрь, не дожидаясь ответа. Дверь за ним закрылась. Воздух в землянке, только что тёплый, домашний и безопасный, стал плотнее, тяжелее, удушливей, как перед грозой.

Я приподнялась на локте и тут же пожалела: голова закружилась, мир поплыл, стены качнулись. Прокля́тая унизительная слабость. Я едва могла сидеть. О том, чтобы встать, бежать, сопротивляться не могло быть и речи.

— Лежи, лежи, — заботливо проговорил Хейдвальд, подходя ближе. Мужчина двигался по землянке уверенно, по-хозяйски, как человек, который знает каждый угол, уверен в своём праве. — Не сто́ит тратить силы. Ты ведь ещё совсем слаба.

Хейдвальд подхватил табурет, перенёс его к моей кровати и сел рядом. Слишком близко, намеренно близко. Его колено почти касалось края мехового покрывала. Мужской запах — горький, резкий — раздражающе щекотал ноздри. Тень пах кожей, дымом, полынью и чем-то незнакомым, сладковато-навязчивым. Не сказать, что запах неприятный, но почему-то мне захотелось от него отодвинуться подальше.

Мужчина знал, что вёльвы нет. Уверена, пришёл именно поэтому, выбрал время.

— Я пришёл рассказать тебе о суде, — произнёс Хейдвальд. Его голос изменил тональность, стал мягче, доверительнее. Он наклонился вперёд, упёрся локтями в колени. Поза открытая, дружеская, как у доброго приятеля, который зашёл поделиться новостями. — Ты ведь хочешь знать, что произошло?

Я хотела и не хотела. Но больше всего хотела, чтобы он ушёл.

— Расскажи, — бросила ему, потому что молчание намного хуже. Молчание — это пустота, которую он заполнит по-своему.

Хейдвальд широко улыбнулся.

— Мой брат тебя защитил, — начал мужчина, в голосе мелькнула нотка, которую я не сразу распознала. Восхищение? Нет. Насмешка. Тонкая, едва уловимая, запрятанная глубоко под слоем братской гордости. — Защитил, как подобает конунгу. Зачинщицу, дочь Халльдора, приговорил к вире в двадцать марок серебром и изгнанию на три зимы. Двух младших к вире и служению вёльве. Всё по закону. Всё справедливо. Никто не смог придраться.

Родственник правителя сделал паузу и внимательно, оценивающе посмотрел на меня.

— Впечатляет, правда? Конунг, который не спит семь ночей у постели чужачки, бывшей рабыни, сначала спасает из рук глупых девок, которые… пошутили под скудости ума. А потом назначает суд и карает тех, кто посмел тронуть… рабыню. Какая… преданность.

«Преданность» прозвучало издёвкой, да и сам тон, которым произнёс это слово Хейдвальд, показалось мне грязным, мерзким, гнусным.

— Он поступил правильно, — твёрдо проговорила в ответ.

— Правильно? — Хейдвальд откровенно усмехнулся. — О да, правильно. Для тебя. А для своего народа? Для людей, которые ему доверяют?

Мужчина наклонился ещё ближе, его голос упал до полушёпота:

— Ты знаешь, что говорят в посёлке, Майя? — вкрадчиво продолжил Хейдвальд. — Знаешь, о чём шепчутся жёны у колодцев, а мужчины за кружкой элем?

Я молчала, отвечая взглядом на взгляд, на слова — молчанием. Не дождавшись вопроса, младший брат Бьорна продолжил:

— Они говорят — конунг потерял голову, чужеземка околдовала правителя. Они шепчут: сын Рагнара забыл о долге, о чести, о законе ради зеленоглазой ведьмы из ниоткуда. Это непозволительная роскошь для правителя — терять голову от женщины.

Каждое слово падало, как камень в тихую воду. Круги расходились, накрывая меня болезненными волнами. Я знала, что Хейдвальд делает: классический приём манипуляции. Разделяй и властвуй, посей сомнения, запутай, затем запугай, посей семя сомнений, заставь чувствовать себя виноватой. Но сначала добейся того, чтобы оппонент поверил в то, что он — проблема. Что из-за него страдают другие. И единственный выход — принять предложенную помощь протянутую руку помощи. В моём случае — покорись Хейдвальду.

Я знала, но всё равно слова мужчины задели за живое. Потому что в них пряталась правда. Маленькая, ядовитая, колючая правда, вокруг которой младший брат конунга умело наращивал ложь, словно паук, обволакивал меня паутиной сочувствия, вины.

— Ты стала яблоком раздора между конунгом и его людьми, — продолжал Хейдвальд. Теперь его голос звучал почти нежно. — Между братьями. Между порядком и хаосом. Ты этого не хотела, я знаю, — понимающе покачал головой мужчина. — Ты не виновата. Ты просто… оказалась не в том месте. Не в то время.

Тень протянул руку и коснулся моей ладони. Легко, мимоходом, будто случайно. Я дёрнулась. Мужские пальцы обожгли холодом.

— По закону, — снова заговорил Хейдвальд другим тоном: глухим, властным. Голосом ярла, привыкшего повелевать. — По закону ты принадлежишь мне. Я взял тебя в плен. Привёл в наши земли. Ты моя находка, Майя. Мой трофей.

Трофей.

Слово вошло в меня, раскалённой иглой. Глубоко, остро.

Трофей. Вещь. Собственность.

В двадцать первом веке я была врачом. Хирургом. Человеком, который спасал жизни. Здесь — трофей. Находка. Что-то, что забирают без спроса и кладут в карман, потому что могут.

— Я не вещь, — спокойно ответила я.

Мой голос прозвучал ровнее, чем ожидала. За годы ординатуры я научилась говорить спокойно, размеренно, когда внутри паника.

— Конечно, нет, — Хейдвальд улыбнулся, ласково, понимающе. — Ты женщина. Красивая, умная, необычная. Я это вижу. Бьорн это видит. Вся деревня это видит. Вопрос только в том, чья ты женщина?

Мужчина поднялся. Медленно, плавно, с грацией крупного хищника. Шагнул ещё ближе, нависая надо мной. Высокий, широкоплечий, Хейдвальд заслонил собой свет очага. Крупная тень легла на меня, как одеяло, тяжёлое, удушающее.

— Бьорн — хороший человек, — проговорил брат Бьорна тихо, глядя на меня сверху вниз. — Сильный. Честный. Благородный. Но он конунг. А конунг не может принадлежать одной женщине. Конунг принадлежит народу. Он не сможет защищать тебя вечно, Майя. Рано или поздно ему придётся выбирать: ты или власть. И ты знаешь, что он выберет.

Я молчала. Сердце колотилось так, что казалось ещё немного и выскочит из груди, ломая рёбра. В висках стучало, руки дрожали. Я стиснула кулаки, поглубже спрятал под мехом.

— Я же… — Хейдвальд присел рядом со мной на край кровати. Лицо мужчины оказалось совсем близко. Я чувствовала тёплое дыхание на своей щеке. Ровное, спокойное дыхание человека, который полностью контролирует ситуацию. — Я не конунг. Мне не нужно выбирать. Я могу просто… взять. И защитить. По-своему. Без условий. Без жертв.

Его рука поднялась, потянулась к моему лицу. Пальцы коснулись щёки. Осторожно, нежно, так трогают хрупкую вещь.

Меня затрясло от страха. Древнего, животного, первобытного страха, который живёт в каждой женщине. Страха перед силой, которой нельзя противостоять. Даже в лучшую свою пору я не сумела бы себя защитить. Теперь же и вовсе лежу, закутанная в покрывало, слабая, беспомощная, неспособная не то, что крикнуть в полную силу, даже руку поднять.

Остро, словно хирургический нож, сверкнула мысль: если Хейдвальд задумал что-то недоброе, ему достаточно только перехватить мои руки одной ладонью, а дальше… О «дальше» думать не хотелось. Холодный пот выступил по телу, я сжалась, сцепила зубы, но упрямо старалась не показывать свой страх.

Хейдвальд нависал надо мной огромной скалой. Остатки воздуха между мной и мужчиной наполнились горечью полыни, кожи, пропахшей дымом, острым запахом железа.

Мужчина наклонился, мазнул взглядом по моим губам. Я отвернулась резким рывком, так что в шее хрустнуло. Сухие, горячие губы скользнули по моей щеке, уткнулись в пустоту. Хейдвальд замер. Я почувствовала, как напряглось мужское тело. Вся мягкость, вся ласковость слезла, оставив уродливый оскал жажды обладания. Секунда. Две. Три. Я не дышала.

— Нет, — хрипло выдохнула я.

Одно слово. Единственное, на которое хватило голоса.

Тишина.

А потом Хейдвальд рассмеялся. Тихо, коротко, страшно. Его ладонь, та самая, которая только что нежно касалась моей щеки, обхватила мой затылок. Пальцы зарылись в волосы. Сжали. Не больно. Пока. Но так, чтобы я поняла: он может сделать больно. В любой момент.

Если захочет.

Другой мужчина резко откинул меховое покрывало, нырнул под спину, притянул к себе. Я оказалась прижата к широкой груди, неспособная пошевелиться. Тело, твёрдое, горячим, как нагретый солнцем камень, вдавилось в меня. Запах кожи и сладковатого дыма заполнил нос, рот, лёгкие.

Хейдвальд снова наклонился к моему лицу. Его губы искали мои, настойчиво, жадно. В его дыхании, прерывистом, беспокойном, чувствовался голод. Тот тёмный, жаркий, собственнический голод, который не имеет ничего общего с любовью.

Младший брат конунга накрыл мои губы своими. Меня передёрнуло от отвращения. Хейдвальд заметил это, но целовать не прекратил. Мерзавец не просто целовал, он словно выжигал своё клеймо на моих губах. Метил, как кот свою территорию. Вот только я не его трофей, чтобы там молочный брат правителя себе не возомнил.

Думай. Думай, Майя, быстро. Ты врач. Ты знаешь тело. Ты знаешь, как оно работает. Используй это. Сейчас.

Я обмякла.

Полностью, как тряпичная кукла, у которой обрезали нити. Голова откинулась назад, руки расслабленно упали вдоль тела, глаза закрылись. Я позволила всему телу осесть мёртвым грузом в мужских руках.

Губы Хейдвальда по инерции скользнули по моей шее, я заставила себя не вздрогнуть. Осталось самое трудное: я замедляла дыхание. Это навык, которому меня научил инструктор по йоге ещё в институте. Тогда я думала: зачем мне это? Сейчас готова благодарить за каждый урок.

Вдох — долгий, почти незаметный, едва поднимая грудную клетку. Пауза — четыре секунды, пять, шесть. Выдох — тонкий, как нить, невидимый. Ещё раз. Ещё. Сердце замедлялось вслед за дыханием — вагусный рефлекс, физиология, голая механика тела, которая сейчас была моим единственным оружием.

Со стороны я выглядела как человек, потерявший сознание. Бледная, неподвижная, с едва заметным дыханием. Ослабленная болезнью женщина, которая просто не выдержала любовного напора.

Хейдвальд замер. Его руки, только что сжимавшие меня, ослабли. Я чувствовала, как он напрягся. Его дыхание, ещё секунду назад жадное, горячее, стало резким, рваным.

— Майя? — голос изменился, нежность исчезла, осталась тревога.

Не за меня. За себя.

Младший брат конунга испугался. Я чувствовала, как задрожали его пальцы. Но не позволила себе удовлетворённо улыбнуться. Страх за страх.

Осторожно опустив меня на шкуры, Хейдвальд приложил ладонь к моему лбу. Я не шевельнулась. Дыхание — тонкое, ниточное, почти незаметное. Сердце — медленное, ровное, шестьдесят ударов, пятьдесят пять, пятьдесят.

— Майя!

Мужчина потряс меня за плечо. Я не реагировала. Мышцы расслаблены. Лицо как неподвижная маска. Веки закрыты, глаза под ними не двигаются. Я вспомнила, чему нас учили на занятиях по неврологии: при истинной потере сознания нет быстрых движений глазных яблок. Я контролировала даже это.

Хейдвальд отпрянул. Я слышала его дыхание. Быстрое, рваное. Он думал, считал, оценивал риски.

Тень — опасный противник. Враг, которого надо бояться. Нельзя недооценивать такого врага.

Скрип двери. Холодный воздух. Шаркающие, знакомые шаги.

Агата вернулась.

— Что здесь? — голос названной матушки разорвал тишину резко, как удар хлыста. Я услышала, как вёльва остановилась на пороге. Ощутила тяжёлый, внимательный взгляд, которым хозяйка оценивала картину. Хейдвальд у моей постели. Я расхристанная, бледная, неподвижная, без сознания.

Целительница моментально всё поняла. Я почувствовала это по звуку быстрых твёрдых шагов, когда вёльва пересекала комнату.

— Она потеряла сознание, — небрежно произнёс Хейдвальд ровным голосом. — Я зашёл проведать, рассказать о суде. Мы разговаривали, и вдруг она…

Вёльва не ответила. Я почувствовала её сухую, шершавую, пахнущую травами и землёй руку на своём лбу. Потом пальцы на запястье, проверяющие пульс. Я держала ритм. Пятьдесят два удара в минуту. Замедленный, но стабильный. Картина обморока.

— Слабая ещё, — проскрипела спакуна. — Болезнь не отпустила. Ей нельзя волноваться.

— Я не хотел… — начал Хейдвальд. — Не знал, что всё ещё так серьёзно.

— Знаю, чего ты хотел, — оборвала его матушка. Агата могла себе это позволить. Она никого не боялась. И я никого не боюсь.

Тишина. Ледяная, звенящая. Я представила, как они смотрят друг на друга. Ярл и вёльва. Волк и ворона. Два хищника, каждый по-своему.

Хейдвальд не дрогнул. Я слышала это по его ровному дыханию. Младший брат конунга не из тех, кого можно напугать женским взглядом. Он из тех, кто поворачивает ситуацию в свою пользу.

— Я пришёл к тебе, вёльва, — наконец произнёс гость. Его голос снова наполнился лёгкостью, стал почти небрежным. — Окажи мне честь. Давно хотел попросить о предсказании. Времена неспокойные. Хочется знать, что говорят руны о будущем.

Пауза. Я слышала, как вёльва двигается. Медленно, плавно. Ставит что-то на полку, снимает плащ.

— Предсказание, — повторила Агата. Не вопрос. Не согласие. Просто слово, которое женщина перекатывала во рту, как камень. — Руны не говорят по заказу, ярл.

— Я заплачу, — улыбнулся Хейдвальд. — Серебром. Или чем скажешь.

Ещё одна пауза. Длиннее первой. Я лежала, не шевелясь, незаметно дыша, слушала этот странный диалог. И тишину, в которой решалось что-то важное. Вёльва думала, оценивала, выбирала.

— Хорошо, — наконец ответила Агата. — Сядь. Не здесь. Там.

Безумно захотелось узнать, куда вёльва показала рукой, но я сдержала порыв.

— У дальней стены, — уточила названная матушка. Мне показалось, спакуна поняла, что я притворяюсь.

Шаги, лёгкий скрип тяжёлого табурета. Хейдвальд сел. Далеко от меня. Вёльва добилась этого одним словом. Отодвинула его, как фигуру на доске.

Мои руки задрожали. Уже по-настоящему, не напоказ.

Страх, который я держала внутри, пока мужские губы терзали мои, руки сжимали за плечи, дыхание обжигало кожу. Ужас, который я спрятала за медленным пульсом и закрытыми глазами. Теперь, когда опасность отступила, этот страх поднимался из глубины, как нагонная волна на море.

Я лежала и слушала. Мягкий шорох кожи и завязок. Трение костей друг о друга. Низкое, ритмичное бормотание вёльвы. Под этот звук, эту странную мелодию из древних слов, которых не понимала, меня стало уносить куда-то далеко.

Страх отступал, но в сознание укрепилось и дало свои ростки зерно: я одна в чужом мире. В чужом теле, ослабленном болезнью. Без прав, без защиты, без имени. Трофей. Находка. Вещь, которую можно передать из рук в руки.

Единственное, что стояло между мной и этим голодным, терпеливым волком — старая женщина с мешочком рун и мужчина, которому, если верить словам младшего хищника, рано или поздно придётся выбирать.

Я лежала и дышала. Медленно, ровно, неслышно.

Под бормотания вёльвы, запах тлеющих трав, меня уносило всё дальше и дальше, пока виде́ния окончательно не отрезали мой разум от реальности.