Глава 44

Я падала в темноту, падение было долгим, и на дне ждал свет. Вспышка темноты и…

Я стояла перед старинным зеркалом. Полированная бронза в тяжёлой деревянной раме, покрытая резьбой. Розы, шиповник, переплетённые колючие ветви. Отражение — мутное, зыбкое, но я узнала себя. Высокие скулы, зелёные большие глаза, пепельные волосы. Только сейчас они собраны наверх, заплетены, уложены в сложную конструкцию из кос и белых, серебряных, жемчужных лент. На голове тонкий, золотой венец с мелкими камнями, которые ловили свет и дробили его на десятки крошечных радуг.

Свадебный венец.

На мне тяжёлое, парчовое платье цвета тёмного мёда, с длинными рукавами, расшитыми серебряной нитью. Корсаж стягивает рёбра не жёстко, но достаточно, чтобы каждый вдох давался с усилием. Юбка ниспадала к ногам тяжёлыми, глубокими складками, казалось, что стою по пояс в застывшем золоте.

Я знала это тело. Одновременно моё и не моё. Маргрете. Меня звали Маргрете, дочь Олафа Стенссона, владетеля Бьёркехольма. Пятнадцатый век, поздняя осень. День моей свадьбы.

За спиной суетились служанки с красными от холода руками, поправляли складки моего платья, затягивали шнуровку, прикалывали к волосам последние веточки мирта. Девчонки щебетали о погоде, о гостях, о том, какой красивый жених, какой богатый дом, какое счастье у госпожи. Я не слушала их. Я смотрела в зеркало и видела глаза женщины, которая идёт на казнь.

Хейвальд.

Нет. Хеннинг. Хеннинг Ульфссон. Мой жених. Старший сын могущественного рода, хозяин замка Ульфсгорд, владелец земель от озера до побережья. Красивый мужчина. Высокий, стройный, с тонкими чертами лица и светлыми глазами, которые улыбались даже тогда, когда губы сжаты. Обходительный, щедрый, умный. Идеальный муж для дочери обедневшего рода.

Я помнила, как он приехал свататься. Помнила его руку на моей ладони. Помнила его голос: «Вы будете счастливы, Маргрете. Я позабочусь об этом». И помнила, как от этих слов по моей спине прошёл холод.

Моё тело узнало его раньше, чем разум. Я знала эти руки, эту улыбку. Знала, что прячется за ней. Тело кричало: «Беги! Беги, пока можешь». Но бежать было некуда. Отец уже ударил по рукам. Моя жизнь в обмен на спасение рода.

— Госпожа, пора.

Я повернулась от зеркала. Служанки торопливо распахнули двери.

Медленно, как на казнь, я шла по коридору. Шелест моих шагов отражался от каменных стен, тихо гас на полу, заваленном еловыми ветками и сухими цветами. Запах хвои и ладана вызывал ассоциации с кладбищем.

Запах конца.

Маленькая каменная церковь с низкими сводами и узкими окнами, сквозь которые скупо проникал свет. Всюду горят свечи. Лица плывут в золотистом мареве, сливаются в одно пятно.

Хеннинг стоял у алтаря. Прямой, величественный, в тёмно-зелёном бархатном камзоле с серебряными застёжками. Жених смотрел на меня, и на его лице блуждала та самая улыбка, которую я помнила. Мягкая, тёплая, от которой у всех женщин в зале замирало сердце.

У всех, кроме меня.

Мой отец вёл меня под руку. Его пальцы дрожали от облегчения. Дочь выходит за Ульфссона, род спасён, земли останутся за ним. Отец не думал о том, что отдаёт. Он думал, что получает.

Свечи оплывали, ладан дурманил. Священник терпеливо ждал у алтаря, перебирая страницы.

Я отвела взгляд и тогда увидела его.

Мужчина стоял в дальнем углу церкви, у колонны, скрываясь в тени. Почти невидимый. Присутствие выдавал только рост. На голову выше остальных, полумрак не скрывал разворот широких плеч, способных нести весь мир на себе.

Бьорн. Нет. Бьярне. Бьярне Ульфссон. Младший брат Хеннинга. Я знала о нём в этом теле, в этой жизни. Знала, что он существует. Знала, что он уехал на север три года назад, поссорившись с братом. Знала, что его не ждали на свадьбе.

Наши глаза встретились. Через весь зал, через десятки голов, через дым свечей и запах ладана. Его синие, тёмные, как зимнее грозовое море глаза нашли мои и впились в них, и в этот момент я перестала идти.

Мой отец дёрнул меня за руку.

— Маргрете, что с тобой?

Я не слышала его. Я смотрела на Бьярне, а он смотрел на меня. Между нами через толпу протянулась нить. Невидимая, раскалённая, живая. Я чувствовала её физически, как натянутую струну в груди, готовую лопнуть от напряжения.

Бьярне красив грубой красотой. Обветренное, загорелое лицо с глубокими морщинами вокруг глаз и шрамом на виске. Борода — тёмно-русая, с проблесками рыжины. Огромные руки, сжатые в кулаки, в ссадинах и мозолях. Он выглядел так, словно только что сошёл с палубы корабля, или минуту назад вернулся с поля боя.

Бьярне здесь. Он вернулся. Приехал на свадьбу брата. Но я знала так же верно, как знала своё имя в этом теле и во всех других, — Бьярне вернулся не ради Хеннинга.

Мой отец снова дёрнул меня за руку, сильнее, больнее.

— Маргрете! Иди!

Я сделала шаг, ещё один. Ноги медленно понесли меня к алтарю, к Хеннингу, к золотым кольцам на бархатной подушке, к словам, которые свяжут меня навечно. Но глаза не подчинялись. Они возвращались к нему. К тени у колонны. К синим глазам, в которых горело то, от чего у меня подгибались колени.

Хеннинг заметил. Я увидела быстрое, едва уловимое движение право к колонне, к брату и обратно ко мне. Улыбка жениха не изменилась, но лицо затвердело, как затвердевает воск, когда его снимают с огня.

Я встала рядом с ним. Священник начал говорить, Хеннинг взял мою руку. Мужские пальцы сухие и тёплые, уверенные. Пальцы человека, который держит то, что считает своим.

— Маргрете Олафсдоттер, — голос священника гулко отдавался под сводами. — Берёшь ли ты Хеннинга Ульфссона в законные мужья пред Богом и людьми…

Тишина. Вся церковь затаила дыхание. Ждала. Свечи трещали, оплывая, ладан чадил. Я открыла рот, чтобы выдавить из себя согласие.

И в этот момент, в этот единственный, невозможный, разрывающий время момент Бьярне шагнул из тени.

Один шаг. Второй. Третий.

Мужчина шёл через церковь, и толпа расступалась перед ним.

Хеннинг повернул голову. Его улыбка, наконец, треснула, блеснула яростью.

— Маргрете, — произнёс Бьярне, не глядя ни на кого, кроме меня. — Пойдём со мной.

Хеннинг шагнул вперёд. Его рука та, что держала мою ладонь, сжалась. Крепко до боли, удерживая.

— Она моя жена, — отчеканил жених. — Через минуту будет моей женой. Ты не можешь…

— Я не жена, — выдохнула я.

Мой голос прозвучал тихо, но в этой тишине оглушил громче колоколов. Хеннинг повернулся ко мне. Лицо мужчины побелело, сравнявшись с цветом свадебного венца на моей голове.

— Я не сказала «да», — с трудом проговорила я, каждое слово давалось с усилием. — Священник не закончил. Я не жена.

Хеннинг смотрел на меня в упор, в его глазах рушился мир. Его мир. Выстроенный, рассчитанный, спланированный.

Я резко, с силой выдернула руку. Хеннинг дёрнулся, попытался удержать, но мои пальцы выскользнули из его хватки, ускользнули, как вода сквозь решето.

Бьярне протянул мне руку.

Я шагнула к нему.

Один шаг. Самый длинный шаг в моей жизни. В любой из моих жизней. Шаг, от которого зависело всё. Не только здесь, не только сейчас. Всегда.

Моя рука легла в его ладонь, пальцы сомкнулись, и мир перестал существовать.

— Бежим, — улыбнулся Бьярне.

И мы побежали.

Мимо каменных святых с пустыми глазами, мимо оплывших свечей, мимо чаши со святой водой, которую я задела плечом и которая с грохотом покатилась по полу. Бьярне ударил плечом в тяжёлую дубовую дверь, створки распахнулись, впустив в церковь поток холодного, колючего воздуха.

За спиной раздались крики. Загрохотали лавки. Надрывался священник, призывая к порядку. Кто-то закричал зычным голосом:

— Закройте двери. Все двери.

Поздно. Мы вырвались на свободу.

Бьярне подсадил меня в седло. Юбка свадебного платья задралась, обнажая сапожки и чулки, серебряная вышивка затрещала по шву. Плевать. Бьярне вскочил позади меня, крепко обхватил одной рукой, другой взял поводья.

— Держись, — шепнул на ухо.

Конь рванул с места. Ворота ещё не успели захлопнуть. Мы пролетели мимо, как ветер. Новый мир распахнулся перед нами.

Дорога. Лес. Небо низкое, серое, набухшее дождём. Свобода.

А за спиной крики. Лай собак. Звук рога протяжный, хриплый. Охотничий рог. Голос Хеннинга.

Охота началась.

Мы не останавливались до темноты. Конь хрипел, ронял хлопья пены. Дорога давно закончилась. Мы ехали звериными тропами, по руслам высохших ручьёв, по каменистым склонам, где копыта скользили на мокрых листьях.

Бьярне правил одной рукой, другой прижимал меня к себе. Я чувствовала надёжную горячую грудь за своей спиной, биение сердца.

Темнело. Лес становился гуще, чернее, враждебнее. Ветви елей смыкались над головой, превращая тропу в тоннель. Мне казалось, я по-прежнему слышу лай собак где-то далеко позади нас.

— Здесь, — произнёс Бьярне и свернул коня с тропы. Мы продрались сквозь подлесок. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за платье, рвали серебряную вышивку. Вскоре конь вынес нас на поляну с пастушьей хижиной, заброшенной, с просевшей крышей и покосившейся дверью.

Бьярне спешился, снял меня с коня. Ноги не держали, я повисла на его руках, как тряпичная кукла. Он понёс меня внутрь.

В хижине оказался очаг и лежанка из свежих срезанных еловых лап. Бьярне бережно уложил меня на настил, развёл огонь и остался возле огня подбрасывать ветки. Я оперлась на локоть и наблюдала за ним сквозь ресницы. В разодранном свадебном платье, с растрёпанными волосами, из которых повыпадали все ленты и остатки мирта, насквозь промёрзшая и голодная, но счастливая.

— Ты замёрзла, — заговорил Бьярне не оборачиваясь.

— Да…

Мужчина снял свой плащ, принёс, укутал меня. Широкие ладони на одно мгновение задержались на моих плечах и отпустили.

Бьярне сел рядом. Не вплотную, на расстоянии вытянутой руки, облокотился на стену, посмотрел на огонь.

Тишина, густая, пьянящая, наполненная треском огня, шёпотом ветра за стенами, нашим дыханием, опустилась на нас.

— Они будут искать, — тихо вздохнула я.

— Да.

— Хеннинг не остановится.

— Нет.

Я посмотрела на Бьярне. На резкий профиль, словно высеченный из чего-то более прочного, чем камень. На шрам на виске. На руки в ссадинах, лежавшие на коленях, с обломанными ногтями, с тёмными полосками въевшейся грязи.

Бьярне почувствовал мой взгляд и посмотрел на меня. Я задохнулась от увиденного. Никакого расчёта, оценки, собственничества. Только нежность. Огромная, глубокая, невыносимая нежность. Нежность человека, который знает, что счастье вре́менное. Что утро придёт. Что собаки будут лаять всё ближе.

Бьярне поднял руку и коснулся моей щеки. Осторожно, кончиками пальцев. Так трогают что-то хрупкое, боясь сломать.

Я накрыла мужскую ладонь своей, прижала к щеке, закрыла глаза.

— У нас есть только эта ночь, — прошептала я. — Одна ночь. Утром…

— Не думай об утре.

Мужчина наклонился, твёрдые губы коснулись моих осторожно, нежно. Я почувствовала тёплое дыхание, пахнущее ветром и дымом.

И я ответила. Яростно, жадно, отчаянно. Вцепилась в рубаху обеими руками, притянула к себе, вжимаясь в него всем телом. Бьярне, такой огромный, такой сильный, вдруг задрожал, как крепкое дерево в ураган. Горячие руки обхватили меня, прижали, и я чувствовала его всего, целиком. Его жар, силу, страх и страсть, нежность.

Ночь показалась короткой. Самая короткая ночь в моей жизни.

Мы не спали ни одной минуты. Потому что сон — это время, украденное у нас. А нам и так отпущено слишком мало.

— Я заберу тебя, — глухим голосом произнёс Бьярне в темноте. Огонь почти погас, только угли тлели, бросая красноватый свет на мужское лицо. — На север. За море. Куда угодно. Он не найдёт нас.

Я знала, что это ложь. Не потому, что он хотел обмануть. Он верил. По-настоящему верил, что сможет увезти меня на край мира и спрятать. Что его любви достаточно. Что стены из нежности и силы остановят того, кто идёт следом.

Я прижалась к нему крепче, вдыхая родной запах: терпкого мужского пота, дыма, хвои, кожи и выдохнула:

— Да. Забери.

Бьярне обнял меня так, что я не могла дышать. И не хотела. Без него — не хотела.

Рассвет наступил слишком рано. А с ним ветер принёс лай. Далёкий, но отчётливый. Охотничьи псы Хеннинга.

Бьярне поднялся мгновенно, как зверь, почуявший опасность. Мужское тело, секунду назад расслабленное и тёплое, превратилось в пружину. Скользнул к двери, приоткрыл. Холодный воздух хлынул внутрь.

— Собаки, — через минуту подтвердил Бьярне. — Далеко ещё. Но скоро выйдут на след.

Я встала. Ноги не держали. Тело, которое всю ночь казалось невесомым, вдруг налилось свинцом. Подобрала остатки свадебного платья, грязного, разорванного, с разорванным подолом, натянула его. Руки тряслись, пальцы путались в многочисленных пуговичках и лентах.

— Бьярне, — позвала осипшим голосом. — Сколько у нас времени?

Возлюбленный прислушался. Лай стал громче или ближе. А может и то и другое.

— Чуть больше часа. Может, меньше.

После целой ночи. Целой жизни. Час.

Бьярне вышел наружу оседлать коня. Вернулся, помог мне одеться, укутал в плащ, поднял на руки, вынес из нашей хижины и усадил в седло. Мы выехали с поляны и свернули на север через лес, по тропе, которую знал только он.

Нас нагнали у реки.

Мы не успели переправиться. Широкая река, быстрое течение, рассветные синие сумерки, крутой берег. Конь упёрся, отказался входить. Бьярне спешился, пытался вести за повод, но зверь храпел, мотал головой, пятился.

И снова лай. И топот копыт. Близко. Очень близко.

Через мгновение они вышли из леса один за другим, как волчья стая. Двенадцать вооружённых всадников в кольчугах, на свежих конях. Впереди свора собак. Поджарых, серых, с оскаленными мордами. Псы роняли пену на палую листву.

Хеннинг восседал на чёрном коне. Прямой, неподвижный, будто высеченный из того же камня, что и его замок. На лице маска. Ни улыбки, ни ярости, ни боли. Пустота. Та пустота, которая страшнее любого гнева, потому что в ней не осталось ничего человеческого.

Бьярне встал между мной и ними. Босой. Сапоги он снял, пытаясь войти в реку. Без доспехов, с мечом в руке. Единственным оружием, которое у него было.

— Брат, — процедил Хеннинг. Голос ровный, мёртвый. — Ты объявлен вне закона. За похищение невесты. За нарушение брачного договора. За бесчестие рода Ульфссонов. Тебе некуда идти. Ни один дом не примет тебя. Ни одна земля не даст тебе укрытия.

Бьярне не двинулся. Стоял огромный, невозмутимый, сильный. Свинцовые тучи дохнули холодом, пошёл снег. Крупные хлопья ложился на его плечи, волосы, сверкали на острие меча.

Мой любимый, мой родной. Мой самый одинокий человек на свете. И самый красивым

— Верни её, — глухим тоном приказал Хеннинг. — Верни, и я оставлю тебе жизнь. Ты уедешь. За море. Навсегда. Но будешь жить.

Бьярне повернул голову и посмотрел на меня. Я стояла за его спиной, у кромки воды. Мои ноги по щиколотку утопали в ледяной грязи, золотое свадебное платье, превратилось в грязную бурую тряпку.

Наши глаза встретились. В последний раз.

Я знала, что он скажет. Знала так же верно, как чувствовала биение наших сердец и вкус его губ. Как знала, что эта ночь станет единственной и последней.

— Нет, — просто ответил Бьярне.

Хеннинг на одно мгновение закрыл глаза. На один короткий, невыносимый момент лицо моего жениха стало живым. Маска треснула, явив миру лицо мужчины, у которого младший брат отнял единственную любимую игрушку. Я даже поверила, что этот мужчина любит меня. По-своему, криво, удушающе, но любит. Но его отвергли.

Когда Хеннинг открыл глаза, в них зияла бездонная пустота.

— Возьмите его, — приказал старший брат. — Живым. Её — мне.

Бьярне дрался отчаянно, сильно, рычал низко, утробно, по-звериному. Мужское тело двигалось быстро, чётко, так, словно этот смертельный танец мужчина танцевал не одну тысячу лет.

В каждой жизни один и тот же танец. Один и тот же конец.

Любимого повалили. Навалились вшестером, прижали к земле, заломили руки. Меч выбили. Оружие воткнулось в грязь рядом головой пленника. Клинок дрожал, как живой. Бьярне рвался бешено, яростно, и шестеро мужчин с трудом удерживали его. Снег падал и падал, смешивался с кровью, расцветал алыми цветами на истоптанном покрывале земли.

Я не выдержала и бросилась к нему.

Кто-то схватил меня за волосы, рванул назад. Я упала на колени в грязь, продолжая рваться туда, к нему.

— Не трогать её! — зарычал Бьярне хрипло, яростно. — Не сметь!

Хеннинг спешился, неторопливо подошёл к брату, встал над ним.

Мужчины смотрели друг на друга. Воздух между ними сгустился. В глазах читалось всё пережитое за годы: беззаботное короткое детство, кровь, ненависть, любовь, предательство, невозможность простить.

— Ты выбрал, — холодно бросил Хеннинг.

Бьярне не ответил. Взгляд метнулся в сторону, отыскал меня. Мужские губы беззвучно шевельнулись. Но я прочитала, как читала каждый раз. В каждой жизни.

«Я найду тебя».

Хеннинг повернулся ко мне, протянул руку. Вежливо, почти нежно. Рука жениха, поданная невесте.

— Вставай, Маргрете. Мы едем домой.

Я поднялась. Оперлась на мужскую руку, позволила себя отвести и посадить на коня. Позволила увезти.

Оглянулась один раз, через плечо, сквозь падающий снег. И слёзы.

Бьярне отчаянно смотрел вслед, пытаясь вырваться из захвата. Подоспела помощь, его опутали ловчей сетью и стали грубо поднимать. Кровь текла по мужскому лицу, смешиваясь с грязью и снегом. Его невозможно синие глаза цвета зимнего северного моря в упор смотрели на меня.

Мы не могли отвести взгляд друг от друга.

А потом снег стал гуще, деревья сомкнулись, и Бьярне исчез.

Как исчезал каждый раз.

В каждой жизни.

Круг замкнулся.