Глава 45

Бормотание вёльвы стихло, руны перестали стучать. Виде́ние оборвалось резко, как нить. Как жизнь. Как всё, что было между нами в далёком пятнадцатом веке, в тех горах, в том лесу.

Я лежала на шкурах в землянке вёльвы, слушала трескучую песню пламени в очаге, вдыхала запах полыни, радовалась тишине. Горячие слёзы текли по моим вискам. Я не пыталась вытирать их, потому что это горе было не моим. Оно принадлежало той женщине из глубокого прошлого в измятом свадебном платье, которую посадили на чёрного коня и увезли обратно в неприступный замок.

Женщине, которая оглядывалась через плечо до последнего и видела, как её любимого поднимают из окровавленного снега.

Женщине, которая больше никогда не увидела мужчину, которого любила.

Нет. Неправда.

Она видела его. Во снах. В отражениях. В лицах чужих людей. В каждой жизни, в каждом веке она искала и находила его. Или он находил её. И каждый раз, каждый прокля́тый раз между ними вставал Хейдвальд. С его терпением. С его правом. С его любовью, похожей на клетку.

Круг…

Вёльва говорила: круг замкнётся. Он всегда замыкается.

Я открыла глаза.

Звуки хлынули, разрушая тишину. В уши ворвался голос матушки, чуть охрипший, холодный.

— Руны сказали своё слово, ярл. Но ты не захочешь это слышать.

— Говори, — приказал Хейдвальд нетерпеливо.

И снова тишина, долгая, вязкая. Потом вёльва медленно заговорила, вбивая каждое слово как гвоздь:

— То, что ты ищешь, никогда не станет твоим. То, что ты строишь, рухнет. То, что ты отнимешь — отнимут у тебя. Круг замкнётся. Он всегда замыкается.

Агата произнесла пророчество, словно отвечая на моё виде́ние.

Скрипнул табурет, раздались шаги быстрые, резкие, хлопнула дверь, Хейдвальд ушёл, не попрощавшись, не заплатив.

Холодный воздух лизнул моё лицо. Послышались шаркающие шаги вёльвы. Сухая, тёплая ладонь легла мне на лоб.

— Можешь открыть глаза, дочка, — молвила Агата тихо. — Он ушёл. Я знаю, что ты не спала.

Я распахнула ресницы, посмотрела на морщинистое, тёмное лицо, на глаза-колодцы, в которых плясали языки пламени. Вёльва присела рядом со мной, на пол, поджав под себя ноги. От целительницы пахло полынью, дымом и чем-то горьковатым, незнакомым, чему я не знала названия.

— Ты видела, — не вопрос, утверждение. — Я чувствовала. Руны говорили с ним, а виде́ния пришли к тебе. Так бывает, когда судьбы переплетены.

— Я видела… — мой голос сорвался. Горло перехватило, и я не смогла продолжить. Прокля́тые, ненужные слёзы хлынули сильнее, я зажала рот ладонью, пытаясь сдержать рыдания. Не получилось. Тело тряслось, зубы стучали, я не могла остановиться. Не могла, потому что боль — не моя и моя одновременно — и от неё невозможно спрятаться за рациональностью.

Вёльва не прикоснулась ко мне. Не обняла, не погладила по голове. Агата просто сидела рядом и ждала. Так зверь терпеливо ждёт, пока река переболеет паводком.

Когда слёзы иссякли, как иссякает туча, выжав из себя последнюю каплю, я повернула голову и посмотрела на неё.

— Я знаю, что ты видела, — заговорила вёльва мягко. Так тепло названная матушка до этого не говорила никогда. Ни со мной, ни с Бьорном, ни с кем. — Ты видела то, что было. Или то, что будет. Или то, что может быть, если ты позволишь.

прорицательница наклонилась ближе, её горькое дыхание коснулось моего лица.

— Матушка, — просипела я. — Он сказал: «Я найду тебя». Он нашёл?

Вёльва молчала. Так долго, что я решила — не услышала. Или не хочет отвечать. Потом тихо сказала, как говорят о вещах, которые больно произносить вслух:

— Находил. Каждый раз. И каждый раз терял. И каждый раз искал снова.

Агата помолчала. Угли в очаге просели, выбросив облачко пепла, и тени на стене качнулась, как живые.

— Потому что есть узлы, которые нельзя разрубить. Можно только развязать. А вы… вы трое… ваш узел уже завязан. Не раз.

Трое. Мы трое. Я, Бьорн, Хейдвальд, связанные судьбой.

— Когда? — выдохнула я. — Когда он завязался?

Вёльва посмотрела на меня. Её тёмные, непроницаемые глаза блеснули, как вода в тёмном колодце.

— Этого я не знаю, дочка, — печально вымолвила Агата. — Не знаю, Майя… В этой жизни он завязался или в одной из прошлых. Может, тысячу зим назад. Может, до начала мира. Может, норны сплели ваши нити ещё у корней Иггдрасиля, когда мир только народился. А может, и это страшнее всего, вы сами его завязали. Своими руками. Своими решениями. Своим выбором. В какой-то из жизней, которые ты ещё не видела.

Целительница подняла костлявую руку с длинными, узловатыми пальцами и указала на мешочек с рунами, лежащий у очага.

— Руны показывают узлы. Но не показывают, когда и кто их завязал. Это… — спакуна поморщилась, подбирая слово. — Слепое место даже для меня.

Я лежала и пыталась уложить информацию в голове. Узел, судьба, три нити, переплетённые так туго, что не развязать.

Рациональная часть меня кричала — это бред, суеверие, сказки старой женщины, верящей в духов и богов.

Но другая часть меня, которая только что прожила чужую жизнь, чувствовала на губах вкус снега и крови, помнила руку Хейдвальда на своём животе, эта часть молчала. Потому что знала: вёльва говорит правду.

— И что мне делать? — выдохнула я. — Как развязать узел?

Вёльва ответила не сразу. Агата медленно поднялась, подошла к очагу, подбросила полено. Огонь вспыхнул, тени активней заплясали по стенам, принимая причудливые формы. В этих образах мне чудилась лесная хижина, бурная река, упрямый конь и мужчина в снегу, опутанный верёвками.

— Не идти на поводу, — заговорила, наконец, Агата жёстким голосом пророчицы, знающей цену словам. — Не идти на поводу своих желаний. Это первое и главное.

Вёльва повернулась ко мне. Свет очага бил в спину, оставляя женское лицо в темноте, только глаза пылали, как два уголька.

— Желания — это то, что затягивает узел. Каждый раз. В каждой жизни. Ты хочешь его — бежишь к нему. Он хочет тебя — рвётся навстречу. И третий — тот, кто между вами, хочет сильнее всех забрать, присвоить, оставить навсегда себе. Вы трое тянете нить в разные стороны, оттого узел затягивается туже, и туже, и туже, пока не становится мёртвым. И тогда — конец. Смерть. И всё начинается сначала.

Агата вернулась ко мне, присела на кровать, склонилась низко, глянула глаза в глаза.

— Не твои желания должны вести тебя, девочка, высшая справедливость. То, что выше тебя, выше Бьорна, выше Хейдвальда. Выше любви и ненависти, ваших хотений. Выше страха.

Я смотрела на неё и не понимала. Честно не понимала. Слова — чёткие, ясные, знакомые каждое в отдельности, но вместе складывались во что-то, что не получалось ухватить. Как будто кто-то показывал мне кусками карту страны, в которой я никогда не была.

— Матушка, — растерянно произнесла я. — Не понимаю. Что значит не идти на поводу желаний? Не любить его? Не быть с ним? Отказаться от Бьорна — это и есть высшая справедливость?

Вёльва покачала головой, резко, нетерпеливо.

— Нет. Не это. Не отказаться. Не подавить. Не убить в себе то, что живо. — Агата рассердилась, стукнула кулаком по колену. — Ты не слушаешь. Или слушаешь ушами, а не сердцем.

Прорицательница замолчала, потёрла лицо ладонями. Жест усталого человека, а не всезнающей спакуны, говорящей с богами. Потом заговорила медленнее, тише, подбирая каждое слово:

— Желание — это когда ты бежишь, хватаешь, не думая, кричишь: «Моё!» Когда готова украсть, обмануть, предать — лишь бы получить. Когда боишься потерять так сильно, что ломаешь то, что держишь. Это — желание. Оно горячее, быстрое, слепое. Оно не видит ничего, кроме себя.

Вёльва подняла палец.

— А судьба — это другое. Судьба — это когда ты стоишь, ждёшь. Когда принимаешь то, что приходит, не то, что ты хочешь, а то, что правильно. Судьба — это когда ты смотришь на узел и вместо того, чтобы рвать его зубами, садишься и развязываешь. Нитку за ниткой, терпеливо, бережно, старательно.

— Но как я узна́ю, что правильно? — Мой голос звучал жалко, я ненавидела себя за это. — Как отличить желание от судьбы? Для меня это… это одно и то же.

Вёльва горько усмехнулась.

— В том-то и беда. Для тебя — одно и то же. Для него — тоже. И для третьего. Вы все трое слепы. Вы все трое бежите, не видя ничего перед собой, после себя. И узел затягивается. Каждый раз, — Агата помолчала. — Тебе нужно научиться видеть разницу между «хочу» и «должна». Между тем, что кричит твоё сердце, и тем, что шепчет судьба. Иногда они говорят одно, иногда разное. И когда разное, вот тогда начинается настоящее испытание.

Я молчала. Слова вёльвы кружились в моей голове, как снежинки в метели. Каждая отдельно красивая, а вместе слепящий хаос, в котором не видно дороги.

— Я не вёльва, — с досадой выпалила я. — Не умею слышать судьбу. То, о чём ты говоришь…

— Ты умеешь больше, чем думаешь, — перебила целительница, голос резанул, как острый нож. — Ты только что видела чужую жизнь. Без моей помощи. Без трав. Без рун. Руны говорили с ним, — Агата ткнула пальцем в сторону двери, за которой исчез Хейдвальд. — А виде́ния пришли к тебе. Потому что ты часть узла. И узел разговаривает с тобой.

Спакуна наклонилась ещё ближе, чёрные, бездонные глаза заполнили весь мой мир. Как заворожённая, я разглядывала в этих омутах калейдоскоп чужих судеб и жизней.

— Ты можешь видеть свои прошлые жизни, девочка. Так же, как сделала это сейчас. Тебе нужно только войти в транс. Я покажу как. Дыхание, травы, огонь. Ты ляжешь, закроешь глаза, и нити поведут тебя. Назад. К началу. К тому месту, где узел был завязан. И тогда…

— Нет.

Слово вылетело раньше, чем я успела подумать. Вёльва замолчала, откинулась назад, как-то по-новому глянула на меня.

— Нет, — повторила чуть громче, мой голос дрожал, я ненавидела эту дрожь, но не могла остановить. — Не хочу. Не хочу больше смотреть.

Потому что я боялась. Потому что увидела достаточно. Хватит и этого виде́ния: свадебное платье, кровь на снегу, руки Хейдвальда на моём животе. Слишком по-настоящему, чересчур реально. Я вздрогнула, ощутив на коже холод каменных стен, вкус горьких слёз на губах. За несколько минут я прожила чужую жизнь, и эти минуты выпили из меня больше чем семь дней лихорадки.

— Я не хочу знать, что было в других жизнях, — голос сорвался, я услышала себя словно со стороны: испуганная девчонка, не взрослый человек. — Не хочу видеть, как меня отдают, запирают, как он… как Бьорн… каждый раз… и каждый раз не получается… и каждый раз…

Я замолчала. Горло сжалось, слова кончились, остался только первобытный страх. Страх заглянуть в колодец, на дне которого тысяча жизней, и в каждой одна и та же боль.

Вёльва долго молчала. За окнами плакал ветер, в очаг потрескивали дрова, где-то далеко завыла собака.

— Хорошо, — после длительного молчания согласилась Агата. Без осуждения, без разочарования, просто приняла как данность. — Не сейчас. Не сегодня. Ты слаба ещё, и то, что было — случилось слишком рано. Слишком много для одного дня.

Вёльа поднялась и пошла к полкам, загремела склянками. Запах полыни стал гуще. Целительница бросила щепотку травы в очаг, горьковатый дым поплыл по комнате, обволакивая, успокаивая.

— Но запомни, — заговорила Агата не оборачиваясь. — Рано или поздно тебе придётся посмотреть. Не потому, что я заставляю. Потому что узел не развяжется сам. Он ждёт тебя. Он ждал тысячу зим. Подождёт ещё. Но ты… — вёльва обернулась, в свете очага её лицо показалось мне очень старым и бесконечно усталым. — Ты не вечна, дочка. Ни в этой жизни, ни в следующей. И если не развяжешь здесь, будешь развязывать там. Снова и снова. И снова. Пока не хватит смелости посмотреть правде в глаза.

Целительница подошла ко мне, протянула кружку с горьким горячим отваром. Я взяла её дрожащими руками и принялась пить обжигаясь. Жар побежал по венам, по телу, вытесняя холод страха.

— Спи, — велела вёльва, забирая кружку. — Утро мудренее вечера. Даже норны это знают.

Я снова легла, закрыла глаза. Но перед тем как провалиться в сон, попыталась разложить информацию по полочкам.

В тех жизнях, во всех тех жизнях, я бежала. Или меня отдавали. Или запирали. Я была невестой, женой, пленницей, трофеем. Но ни разу, ни в одной из этих жизней, я не была собой. Не стояла на своих ногах. Не принимала свои решения.

Может быть, в этом и загадка узла. Не в них. Во мне.

Вёльва говорила: не идти на поводу желаний. Поступать по судьбе и высшей справедливости. Я не понимала, что это значит. Пока — не понимала. Но одно я знала точно.

Мне нужно стать сильнее.

И когда научусь твёрдо стоять на земле, когда мои руки перестанут дрожать, когда страх отступит, тогда я посмотрю. Загляну в глубокий колодец. Пройду по нитям назад, вернусь к началу, к тому первому узлу, который норны завязали, или который мы затянули своими стараниями.

И развяжу его. Или умру, пытаясь. Но в этот раз — на своих условиях.

В этот раз всё будет иначе.