Глава 47

Прошёл месяц. Странное слово «прошёл», как будто время здесь двигалось так же, как в моём мире, предсказуемо, от понедельника к пятнице, от будильника к будильнику.

Здесь время текло иначе. Густо, медленно, как мёд с ложки. Я считала дни не по солнцу. Здесь, на севере, солнце — редкий гость, показывается на несколько часов и тут же прячется за горизонт.

Я считала по углям в очаге, по визитам Астрид и Гунхильд, которые приходили каждое утро рубить дрова и носить воду, угрюмые, молчаливые.

По отварам, которые вёльва заставляла меня пить. Горьким, обжигающим с утра, от которых по телу разливался жар, чуть сладковатым, уводящим в сон без сновидений, по вечерам. Силы возвращались медленно, но неотвратимо, как прилив.

И по нему.

Бьорн не мог приходить каждый вечер, я знала это. После тинга, суда, после всего, что произошло, конунг был нужен своему народу больше чем когда-либо. Не за горами зима, а это значит припасы нужно подсчитать, распределить. Корабли — подготовить к походу. Молодых воинов — натренировать. Да и споры никто не отменял. Правитель решал, судил, наказывал. Хирд требовал внимания, ярлы — решений. Хейдвальд…

Я старалась не думать о Хейдвальде, но младший брат присутствовал повсюду, как тень, как свет солнца, от которого не спрячешься.

Бьорн рассказывал о своих делах скупо, неохотно, как мужчина, который не хочет нагружать женщину своими проблемами. По коротким репликам я узнала, что брат ведёт себя тише воды, ниже травы. Помогает, советует, улыбается, поддерживает. Но эта братская любовь тревожила Бьорна больше, чем открытый бунт.

Конунг приходил, когда мог: через день, через три. Однажды не появлялся целую неделю, и я чуть не сошла с ума от тревоги. В моей голове крутились картины одна страшнее другой: Хейдвальд, наконец, сделал свой ход, Бьорн ранен, Бьорн болен, Бьорн… Вёльва бросала на меня непроницаемые взгляды из-под тяжёлых бровей, но не говорила ничего, только качала головой и вручала очередную чашку с отваром.

А потом мир замирал на долгую минуту, и я ощущала знакомые шаги задолго до того момента, как раздавался скрип двери. Вздрагивала от холодного воздуха, что входил вместе с Бьорном в тёплую утробу землянки, замирала, как глупая юная девчонка перед встречей с первой любовью. Но едва Бьорн появлялся на пороге, узел внутри меня, тугой, болезненный, разжимался, плечи расправлялись, я начинала дышать.

Вёльва молча ставила перед ним кружку с горячим отваром и уходила в свой угол, закрывала тяжёлую меховую занавеску, скрипела лежанкой, укладываясь спать, и засыпала. Или делала вид, что засыпает. Я подозревала, что Агата не спала, лежала в темноте, слушала наши голоса, караулила. Не нас друг от друга, а нас от жестокого мира за стенами, давала насладиться краткими мгновениями счастья.

Бьорн садился у очага. Всегда в одном и том же месте, в кресло с высокой спинкой, вытягивал длинные ноги и говорил. Негромко, неторопливо, подбирая слова, как подбирают камни для стены. О шторме у берегов Англии, когда волна смыла за борт трёх человек, и ему пришлось прыгать в ледяную воду, чтобы вытащить хотя бы одного. Об ирландском монахе, который вместо того, чтобы бежать, вышел навстречу викингам с крестом и пел, пока его воины грабили монастырь. О торговых городах на юге, где воздух пахнет специями и апельсинами, а женщины носят платья из ткани тоньше паутины.

Я слушала и растирала коренья, звук пестика в ступке вплетался в ритм мужского голоса, и мне казалось, что именно так должна выглядеть жизнь. Не та, из которой я пришла: стерильная, расписанная по минутам, пропахшая антисептиком. И не эта, в которую я попала: жестокая, первобытная, пахнущая кровью и дымом. А вот такая, как в эти минуты: тихая, тёплая, настоящая.

Я продолжала работу: растирала травы, или сматывала сухие корешки в пучки, или зашивала очередную прореху. Бьорн смотрел на мои руки, я физически чувствовала его взгляд, как тепло от очага.

В тот вечер конунг пришёл раньше обычного, солнце ещё не село. Полоска света догорала над горизонтом. Я сидела возле очага, перематывая чистые полоски ткани для повязок, когда дверь открылась, и Бьорн шагнул внутрь.

— Пойдём со мной, — позвал мужчина.

— Куда? — спросила я.

— Ко мне. В мой дом.

Вёльва подняла голову, пристально посмотрела на правителя. Глаза целительницы сверкнули в полутьме.

— Бьорн…

— Знаю, госпожа, — отрезал конунг. — Знаю, что скажешь. Но сегодня…

Агата внимательно смотрела на мужчину, затем перевела взгляд на меня. Я не знала, что вёльва прочитала в моих глазах: страх, радость, надежду? Скорее всего, всё вместе, перемешанное до неразличимости.

— Будь осторожна, девочка, — произнесла прорицательница тихо и отвернулась к столу со склянками, травами, мазями.

Я быстро натянула шерстяное платье поверх нижнего, накинула тяжёлый плащ с меховым воротом, который Бьорн подарил мне две недели назад. Накидка оказалась немного великовата, подол волочился по полу, пахла овчиной и конунгом.

Бьорн ждал у двери, и когда я вышла, протянул мне руку.

Мы молча шли по тропинке к деревне. Мужская рука большая, горячая даже сквозь рукавицу держала мою ладонь крепко и осторожно одновременно.

Деревня встретила нас запахом дыма и звуком голосов. Люди в своих дворах занимались домашними делами, рубили дрова, кормили скотину, тащили вёдра с водой от колодца. Я чувствовала их взгляды быстрые, колючие, любопытные. Конунг и чужестранка, идут за руку через весь посёлок, не скрываясь.

Бьорн не обращал внимания, или делал вид, что не обращает. Шаг не замедлился, рука не дрогнула. Конунг шёл прямо, уверенно, я шла рядом с ним, выпрямив спину, глядя только вперёд. Мне было страшно и хорошо. И страшно оттого, что хорошо.

Дом конунга стоял на холме чуть в стороне от большого дома. Большой, бревенчатый, с высокой крышей и резными столбами у входа. Не замок, но и не хижина. Дом вождя. Дом человека, который умело правит своим народом, ведёт его к процветанию.

Бьорн толкнул дверь, и мы вошли.

После морозного воздуха жар очагов ударил в лицо. Длинный зал тянулся от входа до дальней стены. Высокие потолки, балки, увешанные связками сушёных трав и вяленого мяса, скамьи вдоль стен, покрытые шкурами. Пахло дымом, жареным мясом, элем и потом. Жизнью.

Людей в комнате оказалось немного: несколько слуг что-то делали за столом, старая женщина у дальнего очага помешивала что-то в котле. Когда мы вошли, все подняли головы, я поймала удивлённые, настороженные взгляды. Конунг привёл чужестранку. В свой дом. Пойдут разговоры.

Бьорн повёл меня мимо общего зала через низкую дверь по короткому коридору в комнату, которая, судя по всему, была его личным пространством. Меньше зала, но всё равно большая. Очаг в углу, широкая лежанка, покрытая медвежьей шкурой, сундуки у стен, оружие на стенах: мечи, топоры, щит с облупившейся краской. И стол. Массивный, дубовый, заваленный…

Я удивлённо моргнула, подошла ближе и замерла.

Весь стол занят картами. Не такими, как я привыкла видеть, матовые, цветные, отпечатанные. Рисованные на пергаменте, на тонко выделанной коже, на бересте. Линии берегов неровные, приблизительные, но узнаваемые. Я видела очертания Скандинавии, вытянутой, как палец, указывающий на север. Безошибочно определили Британские острова по неправильной форме, побережье Франции, Средиземное море.

— Это… — начала я и не смогла закончить, у меня перехватило горло.

— Карты моих походов, — просто ответил Бьорн, в его голосе зазвучала гордость, эмоция, которую я слышала от него редко. Нехвастливая, непоказная. Дельная. — Я рисовал их сам. После каждого похода. По памяти и по звёздам.

Бьорн подошёл к столу, провёл пальцем по линии побережья.

— Вот здесь мы высадились в первый раз. Мне было шестнадцать. Ветер дул с юго-запада, нас понесло на камни. Мы потеряли корабль, но не людей, — палец конунга скользнул южнее. — А здесь земля франков. Видишь эту бухту? Мы зашли туда ночью, в тумане. Ничего не видно. Только запах. Виноград, Майя. Воздух пах виноградом. Я никогда раньше не нюхал винограда.

Я стояла рядом с ним и смотрела на эти карты, и мне хотелось плакать. От осознания масштаба этого человека. Бьорн плавал через океаны, не имея ни компаса, ни хронометра, ни спутниковой навигации. Он рисовал карты по памяти и по звёздам. Бьорн находил дорогу домой через тысячи миль серой воды, ориентируясь на ветер, на волны, на крик чаек.

А я, со всеми своими знаниями, со всей своей медициной, со всем своим двадцать первым веком не могла найти дорогу обратно в свой мир.

— Покажи мне ещё, — попросила я.

И Бьорн показывал. Бережно водил пальцем по линиям, и каждая линия была историей. Вот здесь они попали в шторм, и море стало чёрным, как уголь. Вот здесь торговый город, где конунг впервые увидел и потрогал шёлк, и не поверил, что ткань может быть такой мягкой. Вот здесь битва, в которой Бьорн получил шрам на виске, клинок срезал кожу, конунг почувствовал дыхание смерти на своей щеке. Вот здесь Миклагард — великий город, где стены из золота, а шпили дворцов уходят в небо.

Бьорн говорил, а я слушала. Мужской голос казался бесконечным морем, глубоким, бархатным, и я тонула в нём. Добровольно со счастливой улыбкой на губах.

— Ты любишь море, — заметила я.

Бьорн посмотрел на меня, усмехнулся уголком рта, кривовато, как делал только он.

— Любил, — произнёс с непонятной интонацией. — Раньше. Когда мне не к кому было возвращаться.

Мне стало горячо, сердце гулко забилось.

— А теперь?

Конунг не ответил. Только посмотрел на тем взглядом, от которого мне всегда хотелось отвернуться, потому что в нём читалось слишком много всего. Правды, нежности, заботы, понимания. Слишком много такого, отчего у меня перехватывало горло и щипало в глазах.

— Садись, — Бьорн кивнув на скамью у стола. — Я велел приготовить ужин.

Ужин. В своём доме. За своим столом. Я растерянно уселась на лавку.

Молодой, рыжий, молчаливый мальчишка-слуга забегал из большой комнаты к нам. Внёс деревянное блюдо с мясом, миски с кашей, хлеб, поставил на стол кувшин с чем-то ароматным. Я потянула носом: мёд, пряности, что-то ягодное. Кажется, горячая медовуха. Зимняя, от которой по телу разливалось тепло, а мир становился мягче, добрее, безопаснее.

Мы ели. Молча, спокойно, как два человека, которым не нужны слова, чтобы быть вместе. Мясо оказалось чуть жестковатым, но горячим и сытным. Я привыкла к местной пище, всегда немного твердоватой. Хлеб только из печи, тёмный, кисловатый, с хрустящей коркой. Мёд густой, янтарный, пах летом и цветами, которые давно отцвели.

Бьорн смотрел, как я ем. Тёплый, внимательный взгляд как будто гладил мои руки, плечи, волосы, от этого кусок застревал в горле. Слишком много всего для одного вечера. Для одного сердца.

После еды Бьорн сам убрал со стола, отнёс в большой зал. Вернулся, переставил кувшин с медовухой ко мне. Сел рядом так близко, что я чувствовала жар мужского тела сквозь шерстяную одежду.

Огонь в очаге трещал и плевался искрами. За стенами выл ветер. Где-то в зале негромко смеялись люди, стучали посудой. Мир жил своей жизнью — насыщенной и шумной. Но здесь, в этой комнате, у этого стола, рядом с ним вселенная сжималась до размеров двух ладоней, сложенных вместе.

— Майя, — негромко произнёс Бьорн.

Я повернулась к конунгу. Его лицо оказалось неприлично близко. Синие глаза потемнели, мерцали золотыми искрами от пламени в очаге. Морщинки в уголках. Шрам на виске тонкий, белый. Чувственные губы сжаты. Взгляд серьёзный, требовательный.

Бьорн поднял руку, коснулся моей щеки тыльной стороной ладони. Осторожно, как трогают крылья бабочки, когда не хотят навредить.

— Майя, — повторил мужчина, и его голос изменился. Стал тише, глубже, как будто слова шли не из гортани, а из самого потаённого уголка его души.

Он наклонился и поцеловал меня. Жадно, требовательно, как мужчина, который больше не хочет ждать. Его ладонь легла на мой затылок, пальцы зарылись в волосы, другая опустилась на талию, притягивая всё ближе и ближе, как будто между нами всё ещё оставалось расстояние, которое нужно немедленно уничтожить.

Я ответила. Всем телом. Моя рука легла Бьорну на грудь, туда, где билось сердце. Я почувствовала пульс под ладонью. Быстрый, сильный, неровный.

Бьорн отстранился. Его потемневшие глаза оказались так близко, что я видела в них своё отражение. Маленькая, растрёпанная, счастливая женщина.

— Я… — выдохнул хрипло, но закончить не успел.

В большом зале послышался топот ног, через секунду дверь распахнулась. Бьорн отпрянул от меня. Рука конунга метнулась к поясу, туда, где обычно висел меч, но нашла пустоту. Конунг поднялся со скамьи с хищной грацией зверя, оставив меня за своей спиной.

На пороге показался слуга. Бледный парнишка с круглыми от страха глазами, смотрел на конунга и пытался что-то сказать. Мальчишка переводил взгляд с правителя на меня, выглядывающую из-за плеча Бьорна. Мы стояли вплотную. Юноша нервно сглотнул, осознав, что увидел то, чего не должен был видеть. И за что ему, возможно, придётся заплатить.

— Господин, — выдохнул слуга и осёкся, нервно сглотнул и начал сначала. — Господин, простите…

— Говори, — приказал ровным голосом Бьорн, но мы оба услышали, как звякнула в нём сталь.

— П-приехала ваша невеста, — заикаясь, ответил парень. — С дружиной. Ждёт в большом доме.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ