Глава 14 · МЕЖДУ МОЛОТОМ И НАКОВАЛЬНЕЙ

Холод от полированного чёрного пола проедает тонкую кожу на подошвах. Я стою в круге, выложенном серебристой инкрустацией, и пытаюсь не смотреть на лицо Георгия — оно застыло в маске отстранённого безразличия. Но я чувствую лёгкое дрожание его мизинца, прижатого к бедру. Он напряжён не меньше моего. Воздух в Зале Совета не просто прохладный. Он мёртвый. Пахнет ледяным камнем, сухой пылью и чем-то ещё — озоном от работающих подавителей. Мои волосы на затылке медленно встают дыбом.

Члены «Совета Теней» сидят за полукруглым столом. Их десять. Не больше, не меньше. Все в одеждах одного покроя — тёмно-серые, без украшений. Их лица — будто высечены из одного куска гранита разными, но одинаково бездарными скульпторами. Одинаковая пустота в глазах. Ректор разместился чуть в стороне, на возвышении. Он смотрит не на нас, а куда-то в пространство между нами и Советом. Матьис стоит у стены, руки скрещены. Его присутствие — единственная слабая точка опоры в этой ледяной пустоте.

— Начните, — говорит один из Совета, мужчина с седыми, гладко зачёсанными волосами. Голос плоский, без интонации.

На середину зала выкатывают установку с прозрачным сферокристаллом. Внутри него копошится и дёргается аномалия — сгусток искривлённого пространства размером с кулак. Она бьётся о стенки кристалла с тихим, назойливым жужжанием. Мне хочется зажать уши.

Георгий делает едва заметный выдох. Наша связь натягивается, как тетива. Он посылает импульс: «Тянем вместе. Медленно». Я киваю, почти не двигая головой.

Он протягивает руку. Из ладони выползает не привычная тень, а что-то плотное, маслянисто-тёмное. Оно стелется по полу, поднимается к кристаллу, обволакивает его снизу. Моя очередь. Я не закрываю глаза. Смотрю на этот сгусток боли внутри шара и представляю, как его края становятся мягкими, податливыми. Как рана на коже, которую аккуратно сшивают. Я не добавляю силы. Я добавляю намерение — чёткое, холодное, как скальпель. Образ целого стекла. Невозмутимой воды.

Наше общее «что-то» — не свет и не тьма, а некий третий вариант — просачивается сквозь стенки кристалла. Аномалия внутри затихает. Её дёргания становятся реже, слабее. Края начинают стягиваться. Процесс занимает maybe минуту, но кажется вечностью. В зале тишина, нарушаемая только жужжанием аппаратуры и моим собственным сердцебиением в ушах.

Наконец, внутри шара остаётся лишь бледный, едва заметный шрам, который медленно растворяется. Кристалл теперь идеально прозрачен и неподвижен.

Тишина становится гуще. Никто не аплодирует. Никто не хмурится.

Затем поднимается женщина слева. У неё лицо с острыми скулами и тонкими, бескровными губами.

— Впечатляюще, — произносит она. Слово звучит как приговор. — Однако это доказывает лишь способность к локальному купированию симптома. Что, если ваша «стабилизация» — лишь предвестник большего коллапса? Вы не лечите болезнь. Вы замораживаете её, накапливая напряжение для последующего, куда более разрушительного выброса.

Вопрос висит в воздухе, острый и отравленный. Я чувствую, как по спине Георгия пробегает судорога гнева. Но его лицо ничего не выражает.

Он отвечает, не повышая голоса. Каждое слово падает, как отточенная галька.

— Тогда вам стоит надеяться, что мы научимся контролировать и этот аспект. Или, — он делает микроскопическую паузу, — у вас есть иной, более эффективный план?

Он не смотрит на женщину. Он смотрит поверх её головы, на стену. Но его вопрос бьёт точно в цель. В зале кто-то тихо, почти неслышно переводит дыхание. Ректор слегка меняет позу. Взгляды нескольких членов Совета на мгновение встречаются. Я ловлю в них не страх, а раздражённое удивление. Они ждали покорности. Извинений. Оправданий. Получили встречный вопрос, ставящий под сомнение их компетентность.

Женщина медленно опускается в кресло. Больше вопросов нет. Нас отпускают кивком.

Когда тяжёлые двери Зала закрываются за нашими спинами с беззвучным, но окончательным щелчком, я почти падаю на стену. Колени подкашиваются. Георгий хватает меня за локоть, его пальцы холодные.

— Держись, — шипит он.

— Я держусь, — огрызаюсь я, отстраняясь. Но его рука помогла.

Мы идём по пустынному коридору. Шаги гулко отдаются в тишине.

— Придурки, — наконец выдыхает Георгий, стирая ладонью пот со лба.

— Но пока наши придурки, — добавляю я. Слова звучат бодрее, чем я чувствую.

Из боковой арки появляется Елизавета Артемьевна. Она делает вид, что поправляет завязку на моём свитке.

— Достойно, — шепчет она, не глядя на меня. — Но будьте осторожнее. Кой-кто из моих подопечных стал проявлять… чрезмерный интерес к вашим занятиям. Расспрашивает о природе вашей связи. О её уязвимостях.

— Кто? — тихо спрашиваю я.

— Лучше не знать. Но вопросы задают слишком правильные. Слишком… технические, — она отходит, кивая нам как бы случайно. — Смотрите в оба.

Она исчезает в полумраке.

Мы выходим на открытую галерею. Ветер бьёт в лицо, смывая запах страха и озона. Я делаю глубокий вдох.

Внутри, под рёбрами, что-то сжимается в маленький, твёрдый и очень холодный комок. Нас не просто проверяют. Нас разглядывают под лупой. И интересуются нами не только здесь. Кто-то на периферии уже начинает копать. И это куда страшнее открытой враждебности Совета.

Библиотека Школы — это лабиринт из тёмного дерева, пахнущий вековой пылью, засохшими чернилами и слабым, постоянным гудением кристаллов-накопителей. Звук этот впивается в зубы. Я сижу за столом, заваленным свитками с таможенными отчётами Земли тридцатилетней давности. Ищу любые следы отцовской компании, странные переводы, нестыковки. Буквы расплываются перед глазами, превращаясь в чёрных муравьёв. Уже третий час, а результата — ноль.

Краем глаза замечаю движение. Снова он. Тот самый студент-тенезависимый, тощий, с впалыми щеками и слишком быстрыми глазами. Вчера он «случайно» оказался за соседним столиком в столовой. Позавчера — в конце нашего коридора. Сейчас делает вид, что изучает полку с трактатами по базовой энергетике в трёх шагах от меня. Его пальцы нервно перебирают корешки, но взгляд скользит по мне. Не любопытный. Оценивающий. Как покупатель рассматривает товар с неизвестным дефектом.

— Не поддавайся, — мысленный голос Георгия врезается в сознание, острый и предупреждающий. Он где-то в мастерских, проверяет после битвы свой плащ. — Игнорируй. Он ждёт реакции.

Я пытаюсь. Впиваюсь взглядом в столбец цифр. Вижу не суммы, а отражение студента в полированной медной пластине настольного светильника. Он делает шаг в мою сторону. Потом ещё один. И «нечаянно» роняет свёрнутый в плотную трубочку клочок пергамента прямо к моим ногам. Не наклоняется. Не извиняется. Просто разворачивается и быстро скрывается между высокими стеллажами, будто растворившись в тени.

Сердце замирает. Потом начинает молотить по рёбрам с такой силой, что, кажется, слышно по всему залу. Я медленно, будто потягиваясь от долгого сидения, наклоняюсь. Бумага холодная и шершавая на ощупь. Разворачиваю.

Там нет слов. Только схематичный, но узнаваемый рисунок — изгиб северного побережья Межмирья, скала «Спящий великан». Крестик у её основания. И время: «Завтра. Полночь». А внизу, мелким, но отточенным почерком, будто вырезанным ножом: «Кто знает правду о жене твоего отца».

Всё внутри обрывается. Воздух перестаёт поступать в лёгкие. Я сжимаю бумагу так, что хрустят суставы. Ловушка. Прозрачная, как стекло. Глупая. Но приманка… Приманка идеальна. Мать. Её тайны. То, ради чего я здесь, ради чего терплю всё это. Правда, которая может всё объяснить.

— Что случилось? — мысленный голос Георгия звучит немедленно, жёстко. Он уловил всплеск ярости, боли, дикого, слепого желания броситься вперёд.

Я проецирую ему образ записки. Чувствую, как его внимание сжимается в ледяную, острую иглу.

— Ловушка, — мысленно выдавливаю я. — Но я… он знает про мать…

— Не ходи одна, — перебивает он, и в его мысленном голосе нет места обсуждению. — Это его работа. «Рекрутёра». Он пытается разделить. Выманить тебя одну — слабое звено. Потом разберётся со мной. Классика.

— Но там может быть информация! — мысленно кричу я, забывая об осторожности. Образ матери — улыбающейся, живой — встаёт перед глазами, перекрывая всё.

— Или смерть. Или ловушка похуже. Информацию найдём другим путём. Вместе. А на эту встречу… идём вместе. Но с нашей подготовкой. Превращаем её в контр-ловушку.

Его холодная, неумолимая логика бьёт, как ведро ледяной воды. Он прав. Всегда прав в тактике. Я делаю глубокий, дрожащий вдох, разглаживаю бумагу на столе. Да. Ловушка. Но теперь мы знаем о ней. И у нас есть шанс поймать того, кто её поставил. Выяснить, кто этот студент. Кому он служит.

Я аккуратно складываю записку и прячу в складки платья, ближе к телу. Завтра в полночь. У нас есть меньше суток, чтобы подготовить всё. И странное дело — когда яд первого шока проходит, его место занимает не страх, а жгучая, нетерпеливая ярость. Они не просто пытаются нас убить. Они играют с памятью о матери. С самым святым, что у меня осталось. И за это кто-то заплатит. Не мы.

Скала «Спящий великан» в полночь — место, где сама тьма кажется плотнее, тяжелее. Ветер с побережья не шумит, а воет в расщелинах базальта, издавая звуки, похожие на чьё-то неровное дыхание. Мы пришли за час. Георгий, в своём модифицированном плаще, стал частью тени у подножия скалы. Я осталась на виду, в круге слабого, дрожащего света от подвесного светильника-призрака, который Матьис дал «для атмосферы». Свет от него не греет, только подчёркивает мрак вокруг.

Жду. Руки засунуты в карманы плаща, пальцы сжимают рукоять браслета. Ветер рвёт волосы, забирается за воротник. Я не дрожу. Внутри горит тот самый холодный огонь, что разожгла записка.

Она появляется неожиданно. Не по тропе, не из леска. Из самой глубокой трещины в скале, будто сама тень родила её. Кат. Она выглядит… разбитой. Не просто испуганной. Сломанной. Лицо осунулось, глаза ввалились, в них нет прежнего наглого огня. Только животный, неотёсанный страх. Она озирается, обхватывает себя руками, хотя ночь не холодная.

— Ты? — тихо спрашиваю я, не двигаясь с места.

— Они заставили… — её голос — хриплый шёпот, едва перекрывающий вой ветра. — Передать записку. Сказали… если не сделаю, найдут его. Обещали развоплощение. Медленное.

— Кто «они»?

— Не знаю имён! Тени в плащах… как тогда, в клубе, но другие. Сильнее, — она делает шаг вперёд, её образ слегка дрожит, как мираж. — Ты же знаешь, как спасти? Ты же сильная теперь…

— Что ты знаешь о моей матери? — перебиваю я. Это главное.

Кат вздрагивает, снова оглядывается.

— Видела… её. За месяц, maybe два, до того как она… ушла. Встречалась с кем-то. Не с твоим отцом. Не с ним, — она кивает в сторону невидимого Георгия. — С другим. Мужчиной. В очках, неприметный, как мышь. Фото показывали… для опознания. Говорили, он «куратор». Связной.

— Кто показывал фото? — мой голос звучит резче, чем хотелось.

Кат открывает рот. И в этот миг из-за глыб выходят двое. Не тени. Плотные, реальные фигуры в практичных тёмных плащах. Лица скрыты глухими масками из полированного чёрного материала. Гвардия. Такие же, как у зеркальных камней, но чувствуется — опытнее, холоднее.

Один из них, не говоря ни слова, выбрасывает руку. Из ладони вырывается сгусток не света, а сжатого, густого мрака. Он летит не в меня. В Кат.

Она вскрикивает — коротко, отчаянно — и её отбрасывает к скале. Её призрачное тело на мигу становится почти прозрачным.

Я не думаю. Рука с браслетом вздымается сама. Синий луч, тонкий и яростный, режет ночь, сталкивается со вторым сгустком, уже летящим в меня. Молчаливый взрыв. Искры тёмной энергии брызгают во все стороны, обжигают кожу на лице запахом озона и горелой плоти.

Георгий возникает из ничего. Его плащ вздымается, поглощая свет от моего светильника, и он сам становится сгустком движущейся тьмы. Его атаки не яростны. Они точны. Холодны. Теневое лезвие бьёт под колено первому гвардейцу — тот падает с приглушённым стоном. Второй отскакивает, парируя вспышками сжатого холода.

Бой длится меньше минуты. Он тихий, смертоносный и очень эффективный. Мы не сговаривались, но действуем как единое целое. Я — щит и помеха, он — клинок. В конце один нападавший лежит без движения, второй, хромая, отступает в темноту и растворяется в ней.

Я бросаюсь к Кат. Она силится подняться, её образ мерцает, как свеча на сквозняке.

— Держись! — кричу я, не зная, как помочь тенезависимой. У меня нет для неё энергии.

Она качает головой. В глазах — не просто страх. Паника.

— Он знает… — хрипит она. — Про брата… Моего младшего брата. Он здесь, в Школе. Они нашли его. Он… моя слабость.

И прежде чем я успеваю что-то сказать или спросить, она растворяется. Не убегает. Развоплощается на моих глазах. Её фигура расплывается, тает в ночном воздухе, как дым. Она исчезла, чтобы спрятаться, чтобы её не нашли через связь.

Мы остаёмся вдвоём среди холодных камней. Ветер теперь воет по-иному — насмешливо.

— Провал, — хрипло констатирует Георгий, подходя. Его плащ посекся по краям, из-под маскировки проступают новые шрамы.

— Не совсем, — поправляю я, вытирая с лица что-то липкое. Не кровь. Энергетический осадок. — Теперь мы знаем две вещи. У неё есть слабость — брат. И мать действительно была в чём-то замешана. С «куратором». С третьей стороной.

Он смотрит на то место, где исчезла Кат.

— Найти этого брата, — говорит он. — Через него выйдем на неё. Через неё — на «куратора».

Я киваю. План есть. Но сначала нужно убраться отсюда, пока не пришло подкрепление к тем двоим. Мы уходим так же тихо, как пришли. Оставляя позади воющий ветер, тёмную скалу и тяжёлое осознание: пазл прошлого начал складываться. И картинка обещает быть куда страшнее, чем мы думали.

Ночь в комнате давит. Стены, казалось бы, привычные, сжимаются. Воздух стоит густой, неподвижный. Я лежу на кровати и смотрю в потолок, где отблески факелов снаружи отбрасывают пляшущие тени. Спать не хочется. Не можется. Через стену чувствую — Георгий тоже не спит. Связь между нами гудит тихим, неспокойным фоном. Обрывки мыслей, образов, эхо сегодняшней стычки, тяжёлый осадок от слов Кат.

Вдруг через эту связь приходит чужой образ. Не мой. Его. Чёрно-белая фотография, чуть размытая, сделанная скрытой камерой. Светский приём на Земле. Дорогой интерьер, люди в вечерних платьях и смокингах. На заднем плане, у высокой колонны, стоит мужчина. Очки, невыразительное лицо, скромный костюм. Рядом с ним — моя мать. Они разговаривают. Она слушает, слегка наклонив голову, лицо серьёзное, сосредоточенное. Он что-то говорит, и в его жестах нет непринуждённости светской беседы. Есть деловитость. Давление.

— Я искал его, — мысленный голос Георгия звучит в голове устало, будто он перебирает старые, болезненные архивы. — На Земле. Мелкий чиновник из надзорного органа. Курировал лицензирование в нашем секторе. Исчез через месяц после смерти твоей матери. Официально — эмиграция в другую страну. Неофициально — растворился.

Я в ответ посылаю ему своё воспоминание. Не образ. Ощущение. Мне лет восемь. Я забегаю в кабинет матери без стука. Она сидит у камина, в руках у неё пожелтевший лист бумаги в старомодной линейке, не компьютерная распечатка. Она читает, и лицо у неё… не то чтобы испуганное. Сосредоточенное. Суровое. Потом она подходит к огню и бросает листок в пламя. Я спрашиваю: «Мама, что это?». Она оборачивается, и на лице появляется широкая, неестественная улыбка: «Ничего, солнышко. Просто старые, ненужные бумаги. Счета».

— Она что-то скрывала, — мысленно заключаю я. — Её втянули. Или она что-то узнала. И пыталась… предупредить? Спасти? Сжечь следы?

В комнате Георгия раздаётся скрип — он встаёт с кровати. Потом тихие шаги. И его настоящий голос, глухой, пробивающийся сквозь каменную толщу стены:

— Прости. Я должен был… лучше защитить её. Обоих вас.

В его голосе нет привычной стали, насмешки, холодного расчёта. Только усталость. И тяжесть, которую не сбросишь плечом, не загонишь в угол цинизма.

Я лежу и молчу. Злость на него за это — за то, что не уберёг, что был слеп, что стал частью машины, которая её раздавила, — эта злость давно сгорела. Выгорела в боли после самолёта, в ненависти первых дней здесь, в совместных боях. Осталось другое. Усталая, серая грусть. И это странное, колючее чувство общности. Мы оба преследуем призраков. Он — чтобы искупить вину за то, что не спас. Я — чтобы искупить вину за то, что не знала, не видела, не успела спросить.

Я тоже встаю. Подхожу к стене, той самой, что разделяет нас, и прислоняюсь к ней спиной. Камень холодный даже сквозь ткань рубашки.

— Мы найдём его, — говорю я в пустоту своей комнаты. Голос звучит тихо, но без дрожи. — Этого чиновника. «Куратора». Выясним, во что её втянули. И зачем её… убрали. И зачем пытались убрать нас.

С той стороны стены — тишина. Долгая. Потом глухое, отчётливое:

— Да.

Одно слово. Но в нём — клятва. Договор.

Мы стоим так, спиной к спине, разделённые метром камня, но связанные теперь не только проклятой связью и общей борьбой за выживание. Связанные общим прошлым, общим горем, общей незаживающей раной. И теперь — общей целью.

Это не любовь. Ещё нет. Это нечто более древнее и мрачное. Братство по несчастью. Союз двух душ, изломанных одной и той же тайной, нашедших друг в друге единственного, кто понимает глубину этой боли без лишних слов.

Завтра начнём искать информацию о брате Кат. Потом — о «кураторе». Шаг за шагом. Прокладывая путь через ложь и чужие схемы.

Но сейчас, в глухой ночной тишине, мы просто стоим у своей стены. И этого достаточно. Потому что в этой войне с тенями прошлого у каждого из нас теперь появился тыл. Ненадёжный. Колючий. Сложный. Но свой.