Глава 15 · ИГРЫ РАЗУМА

Камень под коленями был ледяным и шершавым. Я сидела в центре нарисованного на полу круга, стараясь не смотреть на Георгия, который сидел напротив в своём. Между нами висела тишина, густая и звонкая, как перед грозой. Матьис стоял за пределами круга, его лицо в полумраке комнаты казалось вырезанным из старого дерева.

— Расслабьтесь, — сказал он. Голос был спокойным, но под ним чувствовалось напряжение стальной пружины. — Цель не в том, чтобы сопротивляться. В том, чтобы найти друг друга сквозь иллюзии. Используйте только связь. Чистый сигнал, без эмоционального шума. Любой всплеск силы порвёт симуляцию и выбросит вас обратно.

Я кивнула, не в силах выговорить слово. Горло сжалось. Георгий молчал, его взгляд был прикован к точке на полу между нами.

Матьис поднял руку. Воздух в комнате задрожал, затрепетал. Свет факелов померк, потускнел, а потом погас совсем. Но тьма не наступила. Вместо неё появился свет — плоский, безжалостный, белый. И стены… стены поползли.

Они не рушились. Они растягивались, удалялись, образуя бесконечный, ослепительно белый коридор. Пол подо мной исчез. Я стояла на твёрдой, глянцевой поверхности, которая уходила вдаль, теряясь в точке схода. Георгия не было видно. Не было слышно. Но связь… она была. Тонкая, дрожащая нить в самой глубине сознания. Я попыталась ухватиться за неё мысленно.

И тогда коридор ожил. Двери. Сотни, тысячи одинаковых белых дверей по обеим сторонам. Они начали захлопываться. Одна за другой. Громко, окончательно, с эхом, которое било по барабанным перепонкам. БАМ. БАМ. БАМ. Каждый звук — это удар по нервам. Каждая захлопнувшаяся дверь — это возможность, которая исчезает навсегда. Контроль, который ускользает.

Я замерла, парализованная. Потом рванулась вперёд, к ближайшей ещё открытой двери. Моя рука протянулась, уже почти коснулась ручки…

Дверь захлопнулась у меня перед носом, едва не прищемив пальцы.

Я отпрянула. Задыхалась. Воздух был густым, как вата.

И из тишины, из самого эха, донёсся голос. Его голос. Георгия. Но не тот, что сейчас. Тот, что звучал в самолёте, холодный и режущий.

— Ты думала, это случайность? — прошептал он прямо у меня в ухе. Я обернулась — никого. — Ты была неудобной деталью. Помехой. Её убрали. Из-за тебя. Потому что ты существуешь.

Слова впивались, как ледяные иглы. Я зажмурилась.

— Это не он, — прошептала я себе. — Это иллюзия. Ловушка.

Я попыталась найти нашу связь, ту самую чистую нить. Но она тонула в рёве захлопывающихся дверей и его голосе, который продолжал звучать, перечисляя все мои провалы, все моменты, когда я оказалась слабой, беспомощной.

А где-то в другом месте этого белого кошмара, я знала, происходило своё. Его лабиринт. Я чувствовала обрывки — запах гари, рев двигателя, крик… мой крик? Нет. Его крик? Связь рвалась, перегруженная нашими отдельными кошмарами.

Нужно было успокоиться. Но как? Двери захлопывались всё быстрее. Осталась одна. В конце коридора. Я побежала. Ноги скользили по глянцу. Голос Георгия-призрака преследовал: «Беги. Всё равно не успеешь. Всё равно всё кончено».

Я почти добежала. Рука протянулась…

И в этот миг через связь, сквозь весь этот ад, пробился другой сигнал. Не слова. Не образ. Чувство. Холодное, ясное, знакомое раздражение. Тот самый взгляд, который он бросал на меня в тренировочном зале, когда я опять всё делала не так. И в этом раздражении не было ненависти. Была… досада. Человеческая, простая досада на партнёра, который опять лезет не в ту сторону.

Он был жив. Он боролся. И он… ругался на меня мысленно. Сквозь свой кошмар.

Этот абсурдный, ни на что не похожий импульс стал якорем. Я не потянулась к двери. Я остановилась. Закрыла глаза, отгородившись от белого света и звуков. И сосредоточилась на этом чувстве — на его раздражённой, живой, настоящей сущности.

— Где ты? — послала я вдоль нити, отбросив все слова, оставив только вопрос-ищущий крючок.

Ответ пришёл не сразу. Сначала ощущение падения. Потом — жара. Лица. Огня. И… меня. Но не здесьшней. Меня в кресле самолёта, в тот миг. И его ужас. Не за себя. За меня.

Его лабиринт был из огня. И в центре — я.

Поняв это, я нашла его. Не место. Суть. Его страх был не о смерти. О потере. О повторении ошибки.

Я послала обратно не утешение. Силу. Твёрдый, чёткий импульс: «Я здесь. Живая. Иди к голосу».

И пошла сама. Не к последней двери. На звук его страха. На запах гари, который теперь чувствовала через связь. Белый коридор дрогнул. Двери перестали захлопываться. Стены поплыли, потеряли чёткость.

Я шла сквозь размывающуюся реальность, ведомая тонкой, но не рвущейся нитью. Потом белый свет сменился багровым заревом. Я оказалась на обломках… самолёта? Нет. На горящих обломках чего-то, что лишь напоминало самолёт. И в центре, на коленях, сидел он. Смотрел в пустоту.

Я подошла, села рядом. Не говорила. Просто послала тот же импульс, что и он мне: лёгкое, раздражённое «ну что ты разнюнился».

Он вздрогнул. Повернул голову. В его глазах, отражавших пламя, медленно рассеивался кошмар. Он узнал меня. Настоящую.

Огонь вокруг нас стал гаснуть. Обломки таять. Мы сидели друг напротив друга в пустой, серой комнате. Ни белого коридора, ни пожара. Только холодный камень под коленями и мы — оба в поту, дрожащие, но целые.

Матьис щёлкнул пальцами. Свет факелов вернулся, мягкий и тёплый.

— Время, — тихо сказал он. — Вы продержались достаточно.

Мы не сразу смогли встать. Ноги не слушались. Я посмотрела на Георгия. Он смотрел на меня. Никто не сказал «спасибо». Не было нужды. Мы прошли сквозь самые тёмные уголки сознания друг друга и вышли вместе. Это было больше любых слов.

И когда он, превозмогая дрожь, поднялся и протянул мне руку, чтобы помочь встать, его пальцы не были холодными. Они были тёплыми. И больше всего на свете мне сейчас хотелось, чтобы он не отпускал их.

«Райский сад» вечером был полупуст. Искусственный свет имитировал закат, окрашивая стены в нежные персиковые тона, но от этого становилось только тоскливее. Мы с Георгием сидели в дальней кабинке за столиком, уставленным иллюзорными яствами. Я ковыряла вилкой что-то, напоминающее пасту, но не рискнула попробовать. Георгий молча пил воду из хрустального бокала, его взгляд блуждал где-то за моим плечом. Разговор не клеился. Мы устали. От тренировок, от «Совета», от вечной настороженности.

Внезапно тень упала на стол. Станис стоял рядом, и вид у него был такой, будто он прошёл через ад, не выспавшись. Лицо серое, под глазами тёмные круги, плащ помят.

— Можно? — спросил он хрипло, не дожидаясь ответа, и опустился на свободный стул. Стул жалобно скрипнул.

Мы молча переглянулись.

— Что случилось? — тихо спросил Георгий, отставляя бокал.

Станис провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть усталость.

— Потери, — выдохнул он. — В «Ордене». Двое наших… исчезли. Расследовали один из каналов «Рекрутёра» на нейтральной территории. Не вернулись. Следов нет. Только… этот, — он достал из складок плаща небольшой свёрток, завёрнутый в потемневшую от времени кожу, и положил его передо мной.

Я осторожно развернула. Внутри лежал тонкий, полуистлевший блокнот в кожаном переплёте. Бумага была жёлтой, хрупкой, испещрённой сбивчивыми, нервными записями. Дневник.

— Нашли на развалинах, недалеко от места вашей стычки, — пояснил Станис, понизив голос. — Не стал передавать официальным лицам. Подумал… вам он может быть полезнее.

Я бережно открыла первую страницу. Почерк был мелкий, торопливый. Фразы обрывистые, полные намёков и страха. «Патрон требует отчёта…», «Ж. слишком близко подобрался, нужно предупредить А…», «Проект 'Феникс» выходит из-под контроля…«, 'Если я исчезну, пусть это найдут те, кому не всё равно…».

Сердце заколотилось. «Ж.» — Жорж. Георгий. «А.» — Аркадий. Отец.

— Это… чиновника? Того самого? — спросила я, поднимая взгляд на Станиса.

Он кивнул.

— Похоже. Он вёл записи. Боялся. И, судя по всему, спрятал дневник перед тем, как… — Станис не договорил, махнув рукой.

Георгий уже листал страницы через моё плечо. Его дыхание стало ровнее, сосредоточеннее. Он анализировал.

— Здесь шифр, — тихо сказал он, указывая на столбцы цифр и странные сокращения. — И упоминания переводов. Огромных сумм.

Я продолжала читать. В середине тетради была запись, от которой похолодели пальцы: «М. что-то заподозрила. Говорила с Ж. Предупредила об опасности. Патрон в ярости. Если с ней что-то случится… это не случайность».

М. Моя мать. Она пыталась предупредить Георгия. И её убрали.

Я подняла глаза и встретилась взглядом с Георгием. В его глазах читалось то же самое: леденящее понимание. Мать погибла не из-за него. Из-за того, что пыталась его спасти. Из-за правды.

В этот момент я почувствовала чей-то взгляд. Резкий, колкий. Обернулась. Из-за колонны в нескольких шагах за нами выглядывало знакомое нервное лицо. Тот самый студент-тенезависимый. Он смотрел не на меня. На дневник в моих руках. Его глаза были широкими, полными не любопытства, а ужаса. Он заметил, что я его увидела, дёрнулся и скрылся за колонной.

— Его видели? — резко спросил Георгий, уловив моё напряжение.

— Видел дневник, — прошептала я. — И испугался.

Станис нахмурился.

— Нужно убираться. Сейчас же, — он встал. — Спрячьте это. Изучайте наедине. И будьте готовы… он теперь знает, что дневник у вас.

Мы быстро, не привлекая внимания, покинули «Райский сад». Дневник жёг мне карман, будто раскалённый уголь. В нём была правда. И теперь за этой правдой охотились не только мы.

Ночь в наших смежных комнатах превратилась в штаб. Мы заперлись, погасили лишний свет, оставив только один яркий факел над столом. Дневник лежал между нами, распахнутый на середине. Рядом — чистые листы пергамента, на которых Георгий с его опытом работы с финансовыми схемами выстраивал схемы, а я, с юридическим образованием, пыталась выудить из запутанных фраз закономерности и имена.

Процесс напоминал сборку пазла вслепую. «Патрон»… «Канал Борей»… «Счёт в офшоре 'Грифон»… «Встреча на даче у озера»… Мы спорили. Георгий настаивал, что «Проект Феникс» — это схема по отмыванию денег через цепочку подставных фирм. Я указывала на фразу «поставки специфического оборудования» и предполагала нечто большее — возможно, контрабанду или даже торговлю запрещёнными технологиями.

— Посмотри сюда, — он ткнул пальцем в запись. — «Ж. начал самостоятельное расследование. Слишком опасная активность. Патрон дал указание нейтрализовать». Это про меня. Меня «нейтрализовали» потому, что я влез не в своё дело.

— А вот это? — я перевела страницу. — «А. получил пакет документов от М. В панике. Просит помощи. Если не вмешаться, будет поздно». Отец получил от матери что-то. Доказательства? И он обратился за помощью. К кому? — Я посмотрела на Георгия.

Он медленно покачал головой.

— Не ко мне. Не успел. Или… не решился. Боялся подставить.

Мы работали в тишине, прерываемой только шуршанием пергамента и скрипом пера. Иногда я ловила себя на том, что смотрю не на строки, а на его руки — уверенные, с чёткими движениями, когда он чертил схемы. Или на его лицо, освещённое снизу пламенем, — сосредоточенное, лишённое привычной маски холодности. В такие моменты наша связь тихо пела ровным, рабочим гулом. Не было боли, не было вторжений. Было… соучастие.

В какой-то момент я не выдержала — встала, потянулась, кости хрустнули.

— Голова пухнет, — пробормотала я.

Он, не отрываясь от листа, протянул руку к стоящей между нами тарелке. На ней материализовалась… шоколадка. Не иллюзия. Настоящая, тёмная, с характерным запахом какао.

Я замерла, уставившись.

— Ты… это можешь?

— Учусь, — коротко бросил он, всё ещё вчитываясь в текст. — Маленькое, простое. Не пробуй иллюзию еды. Это… сложнее. Пока не получается.

Я взяла шоколадку. Она была тёплой, твёрдой. Отломила квадратик, положила в рот. Настоящий, горьковатый, насыщенный вкус ударил по рецепторам. Я закрыла глаза от неожиданного удовольствия.

— Спасибо, — прошептала я.

Он лишь хмыкнул.

Мы продолжили. И ближе к рассвету картина начала складываться. «Проект Феникс» — масштабная коррупционная схема с участием высокопоставленных чиновников и бизнесменов на Земле. Отец, видимо, случайно наткнулся на неё через свои дела. Мать что-то заподозрила, стала копать, вышла на того самого «чиновника»-куратора. Попыталась предупредить отца, а через него, возможно, и Георгия. Но «Патрон» — главарь схемы — устранил угрозу. Сначала мать. Потом, когда отец не унялся, и его. А затем, когда Георгий начал своё расследование, решил убрать и его, подставив под удар меня.

Мы сидели в ошеломлённой тишине. Последняя запись в дневнике гласила: «Ж. узнал. Дал срок до понедельника. Если не найду выход — меня ждёт участь М. Прошу всех богов, чтобы А. успел».

«Ж.» — Георгий давил на чиновника, требуя объяснений. «М.» — мать. «А.» — отец. Чиник боялся, что его убьют, и надеялся, что отец успеет что-то предпринять. Но не успел.

Георгий отодвинулся от стола. Его лицо было белым как мел.

— Меня использовали, — произнёс он глухо. — Как дубинку для устрашения. Я давил на него, а «Патрон» лишь наблюдал, как его пешка паникует. А потом… когда я стал слишком близко, меня просто убрали с доски. Как и твоего отца. И твою мать.

Он не смотрел на меня. Смотрел в стену, но видел, наверное, что-то другое. Свою уверенность, свою месть, которые оказались лишь частью чужого плана.

В его глазах не было ярости. Было опустошение. Он был не охотником. Он был пешкой. И это открытие ломало его куда сильнее, чем любое ранение.

Рассвет ещё не наступил, но комната уже была наполнена серым, усталым светом. Георгий сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку. Он не двигался с тех пор, как мы закончили расшифровку. Я принесла воду, поставила рядом. Он не отреагировал.

Я села рядом, не касаясь его. Тишина висела между нами, тяжёлая, но уже не враждебная.

Он заговорил первым. Голос был тихим, ровным, без интонаций, будто он читал доклад о чужой жизни.

— Я встретил его, твоего отца, на деловой встрече. Мне было двадцать два. Он — сорок с небольшим. Умный, резкий, с глазами, которые видели на три шага вперёд. Он разглядел во мне что-то… не знаю что. Азарт, maybe. Жажду доказать, что я не просто сын своего отца. Взял под крыло. Научил всему, что знал сам.

Он замолчал, сделал глоток воды.

— Потом, лет через пять, он как-то выпил лишнего. Разоткровенничался. Рассказал, что у него есть дочь. Что это его главная тайна и главная боль. Что он обеспечивает её, но не может быть рядом. Боялся… всего. Своих врагов, своего прошлого. Попросил меня… если с ним что-то случится, присмотреть за тобой. Не вмешиваться. Просто убедиться, что ты в безопасности.

Георгий усмехнулся, но в звуке не было веселья.

— Я дал слово. И… влюбился в идею. В эту тайную дочь, которую нужно охранять издалека. Создал в голове образ. И когда он погиб… я решил не просто присмотреть. Исправить всё. Взять тебя под полный контроль. Обезопасить. А заодно и его дело спасти, найти виновных. Думал, это и есть выполнение обещания.

Он повернул голову, наконец посмотрел на меня. Его глаза были пустыми.

— А оказалось, я играл в их игру. Меня вели к тебе, как щенка на поводке. Этот брак, контракт… всё это было частью плана «Патрона» по нейтрализации угрозы. Я думал, я всё контролирую. Я был самым контролируемым идиотом во всей этой истории.

— Ты не знал, — тихо сказала я.

— Должен был догадаться! — его голос сорвался, ударившись о стены комнаты. Он сжал кулаки, костяшки побелели. — Я был слеп. Ослеплён своей миссией, своей виной перед ним… и перед тобой. Я привёл тебя прямо в ловушку. Из-за меня ты здесь. Из-за меня твоя мать… — он не смог договорить.

Слёзы подступили к моим глазам. Но не от жалости к нему. От чего-то другого. От понимания, что мы оба — жертвы одной и той же машины. И он нёс этот груз всё время, пока я ненавидела его.

— Мой отец, — начала я, глядя на свои руки, — видел в тебе не пешку. Он видел человека, которому можно доверить самое дорогое. Да, ты ошибся. Ужасно ошибся. Мы оба облажались. Но он… я думаю, он простил бы. Потому что ты здесь. Со мной. Ищешь правду. Как и он.

Георгий закрыл глаза. По его щеке, грязной от копоти и усталости, скатилась единственная скупая слеза. Он не плакал. Он… разгружался. Сбрасывал камень, который нёс годами.

Мы сидели так, плечом к плечу, в наступающем рассвете. Дневник лежал между нами, символ нашей общей боли и нашей новой, общей цели. Враги были ясны теперь. Не абстрактный «Рекрутёр». Система. Люди, которые ради денег и власти убили моих родителей и чуть не убили нас. И «Рекрутёр» был лишь их агентом здесь, в Межмирье.

— Что будем делать? — спросил он наконец, уже спокойнее.

— То, что должны были с самого начала, — ответила я. — Работать вместе. Не как жертва и палач. Не как ученики. Как партнёры. Найти «Патрона». Доказать всё. И раздавить их. Не здесь. Там, на Земле. Чтобы их деньги, их власть ничего для них не значили.

Он кивнул. В его глазах, усталых и красных, снова появилась искра. Не мании. Не слепой ярости. Холодной, расчётливой решимости.

— Хорошо, — сказал он просто. — Партнёры.

И протянул руку. Не для пожатия. Ладонью вверх.

Я положила свою ладонь поверх его. Кожа на коже. Тепло. Никаких всплесков силы. Только контакт. Договор.

Рассвет окончательно вступил в свои права, заливая комнату холодным, чистым светом. Ночь исповеди закончилась. Начинался новый день. День, когда мы наконец-то перестали быть пешками и стали игроками. Очень злыми, очень упрямыми и очень опасными игроками. И у нас на руках был козырь — дневник. А впереди — долгая охота.